От Ольги я знаю, что внизу на пол сцены укладываются матрасы, чтобы дива не получила травму. Но на сей раз русский рабочий сцены решил использовать батутную сетку, чтобы смягчить падение. В результате Ольга после своего душераздирающего прощания появляется перед публикой еще трижды. Плавно поднимаясь и снова опускаясь в лежачем положении.

Министр культуры, в экстазе поднявшийся было вместе со всем залом, подозрительно смотрит на меня.

«Что это, современное прочтение? Символ чего-то несоветского? Какие-то скрытые смыслы или запрещенные религиозные идеи о воскресении?»

Но наконец-то опускается занавес.

Доведенная до белого каления Ольга бушует в грим-уборной.

– Merde, дерьмо, суки, шопа, засранцы! – кричит она на всех знакомых ей языках. А таких наберется немало.

Где-то через час сестра моя слегка приходит в себя.

– Да, батуты в этом городе ни к черту, – говорит она, вспоминая Вадима, сгинувшего в пасти бегемота более шестидесяти лет назад.

Теперь Ольга чуть не помирает со смеху. Но, несмотря на испорченный финал, в уборную всё заходят и заходят люди с цветами и поздравлениями. «Какая удивительная скандинавская сопрано», – наверняка думают они. Во всех смыслах удивительная.

Потом мы отправляемся в ночь. И попадаем в Варинькин город, проходим мимо Зимнего дворца. Отыскиваем площадь, на которой когда-то располагался цирк Совальской. На площади темно, но, чтобы выпить за нашу бабушку, мы находим небольшой подвальный кабачок на углу. Где и выпиваем с группой латышских моряков.

– Варинька, come and sit down[170]! – кричит один из них девушке за барной стойкой.

Я с любопытством гляжу на нее. На шее у девушки татуировка.

– And bring more vodka![171] – хохочет моряк.

– Варинька? Is her name Varinka?[172] – спрашиваю я.

– Yes.

– Same name as our grandmother…[173] – поясняет Ольга.

– Ah, your grandmother… Russian like me?[174] – Девушка с татуировкой возникает возле нашего столика с новой бутылкой.