В какой-то момент у нас уже просто не остается сил исполнять роли первосвященников Острова дерьма[169]. Люди, черт побери, упорно продолжают лгать, обещать и мечтать. И конца-краю этому не видно. Нет уж, пусть другие подхватят наш факел и понесут его дальше.

По окончании почтовых приключений меня снова охватывает страстное желание писать. До меня доходит, что, даже окажись я на пустынном острове, куда заглядывает только ветер, я все равно бы рисовала. Разумеется, мне необходимы свидетели. Мне нужно чувствовать, как учащается дыхание зрителя при виде моих картин. Но рисовать, писать я стану и без них. Это мой способ дышать, то, о чем я мечтаю во время бодрствования. Моя форточка во Вселенную.

Папин несколько одичавший мольберт ждал меня без осуждений, и после нескольких неуклюжих попыток желтый, как моча, цвет вновь начинает петь, а холст – пламенеть. Это круто. Никогда больше не отпущу самую великую и самую трепетную любовь в моей жизни. Рисовать.

Филиппа наведывается теперь ко мне несколько раз в неделю. И обычно в предутреннем сне.

– В следующем тысячелетии наши послания будут доставляться адресату за несколько секунд. Скорость доставки голубиной или авиапочты окажется смеху подобной, – утверждает она. – Это будет бесподобно, но вместе с тем и жутко одиноко.

Все это весьма странно, ведь при жизни Филиппы мы совсем не умели общаться. А теперь ее распирает желание говорить, хотя руки мне она по-прежнему не подает.

Ольге я никогда о своих снах не рассказываю. Думаю, для нее это будет невыносимо. И кстати, почему Филиппа не навещает мою мать в ее снах? Вариньке же доверяться – затея праздная. Она не верит ни в какой иной мир, кроме как тот, где можно ощипать пойманную в парке птицу.

* * *

Поздним вечером звонит Ольга. «Тоску» собираются ставить в Петрограде, давно уже сменившем название на Ленинград.

– Поедешь со мной? Будешь жить в моем отеле. У меня громадные апартаменты с шампанским, цветочными композициями и большущей постелью.

Я соблазняюсь, ведь мне не приходилось бывать в Варинькином городе. Ольга тут же покупает мне авиабилет, я беру отпуск в «Лавке художника», и в субботу на той же неделе сижу в спецложе рядом с министром культуры Советского Союза и ожидаю Ольгиного выхода. «Тоску» я помню еще со времен, когда сидела на самых дешевых местах в Королевском театре. И с тех пор много раз видела Ольгу в сцене прощания. Прощальная ария – это действительно ее коронный номер. Не только на сцене.

После трех долгих актов главная героиня оперы, Флория Тоска, поет «Марио… Марио!», готовясь броситься с крыши. Сопрано трагически прощается с только что умершим возлюбленным и, когда отзвучат последние звуки, срывается вниз с верхнего края арьерсцены. Но драматический эффект на сей раз не срабатывает.