– Ладно, – говорю я и присаживаюсь к кухонному столу.

Через наши руки течет неиссякаемый поток писем. Тонких, точно пергамент, листков со штемпелями авиапочты и чужеземными марками. Листков, исполненных слез, смертей, рождений, хвастовства, смирения, планов мести, тривиальностей, разорванных помолвок, откровений и зажигательных речей. Особенно злобно мы припечатываем авторов слишком пафосных любовных признаний.

Грета зачитывает письма вслух, Варинька комментирует. Иногда к нашей команде присоединяется Вибеке – когда возвращается домой из мастерской непослушных ангелов. Но ей больше всего хочется рисовать сердечки на конвертах. Мы громко спорим, как нам поступать с письмами. Мы дописываем строчки на полях, что-то вычеркиваем и яростно боремся с патетическими излияниями. Некоторые письма мы сжигаем или выбрасываем в мусорное ведро, если Варинька почует неискренность отправителя. Она чемпион мира по распознаванию bullshit[165]. Если автор на что-то сетует или манипулирует фактами, Варинька с ходу перечисляет мосты, с которых ему следует броситься в пропасть, а Грета приводит приговор в исполнение.

Мать Йохана больше не разговаривает шепотом. В свое время ей пришлось перестать заниматься с Ольгой пением, но вот теперь она вырабатывает свой голос. При этом перестать оглядываться у нее пока не получается. Как не получается и поверить в то, что Могильщик никогда больше не объявится, будто чертик из табакерки. Поэтому техника включается на полную мощность и пьется армянский коньяк. В иные дни страхи отпускают Грету, и она расцветает. У нее розовеют щеки, она болтает без умолку. У Греты нет опыта заполнять собой какое-либо пространство. А репетиции могут занять много времени.

Мы возвращаем к жизни дедов сад. Я ставлю пластинки с его любимыми операми на проигрыватель и включаю звук на полную громкость. O soave fanciulla[166]. Цветочный дуэт[167]. Bella Figlia Dell’Amore[168]. Варинька, похоже, на сей раз не противится, и вскоре семирукая яблоня вновь расцветает. И возвращается ползучая гортензия, и кусты боярышника в качестве живой изгороди идут в молниеносный рост. Мы не подстригаем лужайку и не выпалываем сорняки. Пусть соседка говорит что хочет. Тем более что в соседках у нас Грета. Маки и другие самосевные диковины вновь поселяются под нашими окнами. В конце концов я переношу мольберт на балкон и работаю там. Так что мне не приходится покидать родную почву, а Вариньке – трудиться в саду.

Эра амагерских жриц судьбы продолжается полгода. Все это время мы управляем местной любовной жизнью и корреспонденцией. Большинство писем мы снова заклеиваем и отсылаем адресатам – в улучшенном варианте, с явными признаками нашего вмешательства. Зачастую с отпечатком маленького пухленького пальчика, окунутого в красную краску. Редкий раз попадается послание, автора которого не заподозришь в неискренности. Такого рода корреспонденцию мы вообще не трогаем, а просто отправляем по указанному адресу.