Немного поразмыслив, она садится на сиденье позади Йохана.

– Сиденье очень мягкое.

– Хочешь порулить?

– Да ты что, я не смогу, – возражает она.

– Сможешь, сможешь.

Йохан показывает ей переключатель скоростей, сцепление и тормоза. И Грета на удивление быстро все схватывает. У нее, наверное, в животе щекочет, ибо Йохан редко когда слышал, чтобы она так заливисто смеялась. Сперва Грета едет до конца Палермской и обратно, а потом отправляется в более продолжительную поездку по Эресуннсвай.

Когда они возвращаются домой, появляется покупатель.

– Ты уж, пожалуйста, извини, но мы передумали, – говорит Грета.

И вскоре они с мопедом становятся неотъемлемой частью городского пейзажа. Грета гоняет по всему Копенгагену в оранжевом защитном шлеме и с Вибеке на заднем сиденье.

Бегемоты

Бегемоты

Карл подрастает в квартале Бастилия и обожествляет свою мать. Но он душа свободная, и едва научившись ходить, начинает носиться по задним дворам на рю де ля Рокетт, где уже со всеми знаком. И бегает так быстро, что не успели мы оглянуться, как ему уже исполнилось три года.

Возможно, он частенько бывает предоставлен самому себе. Когда Ольга распевается и репетирует днем или выходит на сцену вечером, она передает свои материнские обязанности всяким разным французским гувернанткам. Но это не значит, что Ольга не любит своего мальчика.

– Где мой отец? – интересуется Карл.

На этот вопрос ответить сложно. И сестра моя старается уйти от ответа всеми мыслимыми способами.

– Его, наверное, просто похитили, – решает Карл и, похоже, смиряется с ролью сверкающего мальчика-солнца в нашей женской вселенной.

Хорошо хоть, что Йохан тоже находится на его орбите.

Карл или КАРЛ! – если ситуация требует писать его имя прописными буквами, а такое случается часто.

На время гастролей по Скандинавии сестра моя паркует Клодель и сына или у Йохана, или у меня на Палермской, чем Карл бывает не слишком доволен. Иной раз я отсылаю племянника и собаку вниз, к Вариньке, и тогда могу поработать над своими картинами. Карл стоит на стуле в кухне и зачарованно заглядывает в суповую кастрюлю. Клодель же, глубоко вздохнув, укладывается на пол. Видно, скучает по Парижу.

Однако вскоре выясняется, что Варинька не может выполнять функции няньки. Она начинает все забывать. Обрывки памяти складываются неправильно. Она не помнит, что надо выключить суп, ей кажется, будто дед все еще жив и просто вышел погулять. Потом Варинька возвращается к своему прошлому «я» и собирается на собачьи бега, но вдруг вспоминает, что арена в Торнбю закрыта уже много лет как.