Такую чудесную повесть, как «Хозяин и работник», следует принимать с благодарностью – за всю ее красоту.

Однако есть в этом некоторое удовольствие – придираться к нему просто из гнусного желания методологической возни.

Итак: можно ли представить себе вариант части X, в которой Никите предоставляются те же повествовательные возможности, какими Толстой наделил Василия Андреича в подобных же обстоятельствах?

Такой вариант мог бы начаться со сцены, где Никита лежит в больнице сразу после спасения и размышляет. Тот Никита, с которым мы познакомились, Василия Андреича давно раскусил. Считал хозяина постоянной величиной: упрямым, самонадеянным, пропащей душой, человеком, под кого надо подлаживаться и кого терпеть. Что думает Никита о Василии Андреиче теперь? Потрясен? Растерян? Как усваивает то, что Василий Андреич пожертвовал жизнью ради него, Никиты, «простого» крестьянина? Всю повесть напролет Василий Андреич Никиту недооценивал, но, по правде говоря, и Никита недооценивал Василия Андреича. На какие мысли и чувства могло натолкнуть Никиту это осознание?

Можно было б переработать и последний абзац – попытаться сделать его столь же откровенным и всеведущим, как текст в конце части IX, описывающий смерть Василия Андреича.

Неплохое упражнение, между прочим, если вы готовы.

Да, вот такое вам упражнение: перепишите часть X.

Напишите ее, как Толстой. Побольше, так сказать, фактов. Ха-ха.

Нос Николай Васильевич Гоголь 1836

Нос

Николай Васильевич Гоголь

1836

Нос

Нос

[1]IМарта 25 числа случилось в Петербурге необыкновенно-странное происшествие. Цырюльник Иван Яковлевич, живущий на Вознесенском проспекте (фамилия его утрачена, и даже на вывеске его – где изображен господин с намыленною щекою и надписью: „и кровь отворяют“ – не выставлено ничего более), цырюльник Иван Яковлевич проснулся довольно рано и услышал запах горячего хлеба. Приподнявшись немного на кровати, он увидел, что супруга его, довольно почтенная дама, очень любившая пить кофий, вынимала из печи только что испеченные хлебы. „Сегодня я, Прасковья Осиповна, не буду пить кофий“, – сказал Иван Яковлевич: – „а вместо того хочется мне съесть горячего хлебца с луком.“(То-есть Иван Яковлевич хотел бы и того и другого, но знал, что было совершенно невозможно требовать двух вещей разом: ибо Прасковья Осиповна очень не любила таких прихотей.) Пусть дурак ест хлеб; мне же лучше“ – подумала про себя супруга: „останется кофию лишняя порция.“ И бросила один хлеб на стол. Иван Яковлевич для приличия надел сверх рубашки фрак и, усевшись перед столом, насыпал соль, приготовил две головки луку, взял в руки нож и, сделавши значительную мину, принялся резать хлеб. – Разрезавши хлеб на две половины, он поглядел в середину и к удивлению своему увидел что-то белевшееся. Иван Яковлевич ковырнул осторожно ножом и пощупал пальцем: „Плотное?“ – сказал он сам про себя: „что бы это такое было?“