Но впервые ли? Пожертвовать своим удобством, или благополучием, или жизнью ради кого-то (ради крестьянина, между прочим) ему действительно доводится впервые, однако пользу миру он, как ему кажется, приносил и прежде.

Он считает, что занят этим всю жизнь.

Тем временем наш самолет продолжал терять высоту. Бортпроводники и капитан пугающе умолкли. Знакомая ночная сетка Чикаго-ленда продолжала лететь навстречу. Затем пассажир рядом со мной, подросток лет четырнадцати, произнес испуганным тонким голоском:

– Сэр, разве так должно быть? – И сердце у меня не на месте из-за него. (Вот тоже фраза: «Сердце не на месте из-за кого-то». Кажется чем-то чрезвычайным, а с сердцами-то нашими все время так: не на месте они то и дело – за других.)

– Да, так и должно, – соврал я.

Успокоить его удалось без всяких усилий – у меня большой родительский и преподавательский стаж. И, успокаивая его, я почувствовал, что прихожу в себя. Это трудно объяснить. Как поется в одном старом католическом гимне: «Нам умалиться, Христу – взрасти» [48]. Я говорил с тем подростком таким же голосом, каким стараюсь уговорить, или умаслить, или угомонить кого-то, поскольку такова моя привычка. Отвечая таким тоном с (привычным) намерением успокоить / утешить и наблюдая за его откликом (ему вроде полегчало, пусть скептицизм и остался), я ощутил, как что-то изменилось и у меня в теле. Моя энергия устремилась к этому ребенку, а не невротически внутрь меня самого. Я вновь стал самим собой и потому знал, как действовать.

Я все еще боялся, однако, погибни я в этом состоянии, такая смерть лучше, чем погибать в том прежнем внутреннем переполохе.

Мне кажется, что-то подобное случилось и с Василием Андреичем. Своим поступком он возвращает себе себя. И тем самым понимает, как поступить. Его естественная энергия, столь привычная к тому, чтобы пестовать только самого Василия Андреича, оказывается перенаправлена. Изъян превращается в сверхсилу. (Бык, собравшийся пронестись сквозь посудную лавку, перенаправлен на дом под снос.)

И вот, наблюдая за самим собой в действии, видя щедрого, самоотверженного человека, Василий Андреич растроган и переживает «какую-то особенную, не испытанную еще никогда радость», радость, которую я связываю с тем, что он наконец отряхнул с себя то существо, какое всегда стесняло его. Василий Андреич распознаёт эту новую версию себя самого, чувствует «особенное торжественное умиление» и плачет.

Вот оно, «преображение».

Этот процесс в Василии Андреиче напоминает мне другое литературное преображение – Скруджево. Скруджем руководят призраки, они ведут его назад во времени по его жизни. Ему показывают его самого – одиноким мальчонкой, брошенным на рождественских каникулах; молодым влюбленным; тем, кого наниматель одаряет добротой. Призраки ни во что не превращают Скруджа – они напоминают ему, что он когда-то был другим. Когда-то он был тем, кто чувствует не так, как ныне, и те давние люди все еще живы в нем. Призраки, можно сказать, вновь подключают тех прежних людей к жизни.