Василий Андреич вспоминает, как в прошлом был другим, – был тем, кто, столкнувшись с трудностью, справляется с ней своим трудом. Неутомимый работник – лучшее в Василии Андреиче, и этот работник возвращается к делу. Но Василия Андреича просветило у того чернобыльника. Теперь, когда Никита заявляет, что собрался помирать, Василий Андреич способен его услышать и подготовлен к ответу: «Да, я знаю, я тоже» – Василий Андреич, чернобыльник и Никита в равной мере бессильны и обречены на гибель. Таким образом границы Государства Василия Андреича расширяются так, чтобы включить в себя и Никиту. Василий Андреич по-прежнему действует в своих интересах, однако Никита теперь стал колонией Василия Андреича, и действия в пользу Никиты видятся ему естественными – как будто это действия в пользу самого Василия Андреича, – а потому Никита получает все блага этой (замечательной) энергии.

Это чудесно, что преображенный Василий Андреич остается… в общем и целом Василием Андреичем. Подумывает, не укрыть ли коня, однако не готов потревожить «радостное состояние», в каком теперь оказался. Он по-прежнему какой есть, по-прежнему доволен собою, все еще радуется себе самому, все так же эгоистичен и горд. (Вон как здорово он спасает людей!) Толстой сообщает нам, что, сказав: «Небось не вывернется», Василий Андреич «говорил, <…> что он отогреет мужика, с тем же хвастовством, с которым он говорил про свои покупки и продажи».

Но что-то изменилось. Пока укрывает собой Никиту, мы видим, как он перебирает тот же список, что и в части VI, однако там этот список Василия Андреича радовал, а теперь нет. Теперь предметы в том списке он отбрасывает или меняет, один за другим. Все еще склонен к мысленному торжеству (однако триумф его теперь состоит в том, что он спасает Никиту). Более не бесчестен – как раз наоборот («Я сам про себя знаю, что знаю»). В части VI он доходит до разговора с Никитой; теперь же радуется тому, что неотделим от Никиты («он – Никита, а Никита – он»), и рассуждает, что, пока Никита жив, он, Василий Андреич, тоже жив, поскольку они теперь одно. Вспоминает, каким человеком был, как хлопотал из-за денег. Тот Василий Андреич «не знал, в чем дело», однако вот это новое существо знает, каким он стал.

Хорошим человеком был бы Василий Андреич, если б нашелся кто-нибудь такой, кто ежедневно замораживал бы нашего героя до смерти.

Толстой предлагает нечто радикальное: нравственное преображение, когда оно происходит, случается не через полное переиначивание грешника или замену его привычной энергии на некую чистую новую, а перенаправлением (той же самой) энергии.