Подкатывает пикап.

– Подбросить? – спрашивает добрый фермер.

– Да пошел ты! – рявкает агент.

Я мыслю, следовательно, я заблуждаюсь, после чего берусь говорить, и моя неправота валится на кого-то еще, кто заблуждается тоже, и вот уж нас таких двое, а поскольку мы люди, нам это невыносимо – просто думать и ничего не предпринимать, а от предпринятого все делается еще хуже.

Если вам, как и мне, доводилось размышлять: «С учетом того, какие люди в общем и целом славные, отчего же мир у нас такой упоротый?» – у Гоголя есть ответ: у каждого из нас в голове имеется энергичный и неповторимый сказ, в который мы верим безоговорочно; это не «просто мое мнение», а «все именно так на самом деле, совершенно точно».

Вся драма жизни на Земле состоит в этом: сказомыслящий человек № 1 выходит на улицу, там натыкается на сказомыслящего человека № 2. И тот, и другой, считая себя центром Вселенной, имея высокое о себе мнение, тут же понимают все немножечко неточно. Пытаются общаться, но получается так себе.

Веселье неизбежно.

Иван Яковлевич обнаруживает в буханке нос, выносит превратное суждение и бросается действовать (бестолково и оплошно). Ковалев на другом краю города пробуждается без носа, воспринимает это странно (скорее раздосадован, нежели устрашен, недоволен тем, что нос исчез «сдуру», желал бы, чтоб «хотя бы уже что-нибудь было вместо»), затем бросается действовать и натыкается на собственный нос, который, когда мы его видели в последний раз, достаточно мал, чтобы помещаться в буханке хлеба, теперь размерами с человека.

Весело мне было печатать эту фразу. Почему же?

Ответ содержится в одном важном аспекте Гоголева гения.

Когда Ковалев видит свой непокорный нос впервые, их встреча описана так: «Каков же был ужас и вместе изумление Ковалева, когда он узнал, что это был собственный его нос!» Что именно Ковалев узнаёт? Есть ли у Носа… нос? Есть ли у Носа лицо? Если так, лицо это нам не описывают. Однако уверенное заявление о том, что Ковалев «узнал, что это был собственный его нос», подталкивает нас всунуть сюда Нос – Нос платонический, какой нам, если б заставили нас, не удалось бы нарисовать.

И все же вот он, спешит в подъезд.

Когда через несколько минут Нос вновь выходит на улицу, никакой дополнительной попытки ответить на вопрос, почему Ковалев считает, будто этот (человек? нос?) именно его нос, не предпринято. Нам лишь сообщают, что «он» теперь «в мундире, шитом золотом, с большим стоячим воротником; на нем были замшевые панталоны» и что «по шляпе с плюмажем можно было заключить, что он считался в ранге статского советника». (Фокус внимания – на перемене в общественном положении носа, а не на его новом облике или размерах.)