Здесь несообразный повествовательный акцент применяется для того, чтобы – если б подобные события действительно произошли и мы бы стали им свидетелями, – избежать вопроса, на какой мы могли б ответить. У носа либо есть лицо, либо нету. Иногда его изображают в виде носа ростом с человека, в шляпе, с руками и ногами, но далее по тексту мы узнаем, что у носа «брови несколько нахмурились», то есть лицо у него имеется. Если у носа есть лицо, откуда на том лице взялись глаза, рот и так далее? Чьи они? На кого нос похож? Или же это просто большой нос с бровями?
Нам остается заключить, что нос одновременно и нос без лица, и нос с лицом. Или ни то ни другое, или и то и другое – в зависимости от синтаксических обстоятельств.
Это весело – провести пару минут в мире, где язык вынужден признать себя тем, что он на самом деле есть: ограниченной системой общения, годящейся для повседневной жизни, однако ненадежный в более высоких ее регистрах. Язык словно бы говорит больше того, на что имеет право; не сложить нам посредством его фраз, не имеющих отношения к тому, что существует в действительности, или даже к тому, что могло бы существовать.
Если напечатать: «Конторка подумала было почесать себе руку, однако, вспомнив, что рук у нее нет, а одна ножка короче других, слегка зарделась», – получится некоторого уровня абсурдное очеловечивание конторки. Но этим дело не кончается: конторка, перестав рдеть, способна вернуться к гербу, который ратифицировала, или к вольноямке, которую противопоставляла, или к Канаде, которую неотвязно оббивала рококексиками. Вам ничего такого на ум не взбредает? Мне, в общем, взбредает. Сколько там рококексиков? Насколько малы они и где размещаются? Возле тех противопоставленных вольноямок? Рококексики, пусть лишь отчасти вылепленные умом, можно теперь и съесть – или швырнуть из Эмпатического Иллюминатора, или преобразовать в цилиндрическую ньюаркскую документацию, чтобы Джуди ее приблизительно заверяла, пока рвет высший полетный мандат котят.
Каков смысл того, что все это теперь в некотором роде