И вот я решил сочинить что-то… наподобие. Да только как ни пробовал, все не то. Получался болтливый внутренний монолог, случайный, статичный, с нулевыми ставками. Но было там что-то примечательное. И вот в некой точке, давая голос своей заносчивой шестнадцатилетней самости, считавшей все напасти у взрослых (зависимости, разводы, измены – короче, все эти недуги конца 1970-х) ошибками, которые легко исправить, если б только взрослые решили быть лучше, я выпалил ее голосом вот что: «Чтобы делать добро, вы должны решить для себя, что будете добрыми. Вы должны быть смелыми. Должны защищать справедливость».

Но поверил ли я? Ну, когда-то явно верил. Не верил сейчас, когда написал это, в свои пятьдесят один. Но как только это произнесла она, это произнесла она, а не я, и в сюжете возникла возможность.

Она: «Чтобы делать добро, вы должны решить для себя, что будете добрыми».

Рассказ: «Да ладно?»

Рассказу предстоит проверить ее теперешнее (мое былое) необременительное убеждение на прочность.

Не буду портить для вас этот рассказ, если вы его пока не читали, но довольно будет сказать, что желание мое сочинить милую историю без насилия в ней оказалось повержено более сильным стремлением написать что-то такое, что читатель захочет дочитать.

Любая выражаемая мысль – лишь одна из многих, какие у нас есть. В повседневной жизни мы, разумеется, предпочитаем все-таки отождествляться и жить в согласии с теми представлениями – а также держаться за такие представления и воевать за них, отвергая другие, какие в силах вообразить: это остаточные следы философий, впитанных в юности, но с тех пор отвергнутых (привет, Айн Рэнд), странные голоса, какими мы когда-то говорили, идеи, с которыми не соглашаемся политически и какие смущают нас, когда мы обнаруживаем их отзвуки в себе.

Если вы из тех, кто за иммиграцию, есть ли где-то внутри вас анти-иммиграционное чувство? Разумеется: поэтому вы так заводитесь, отстаивая права иммигрантов. Вы спорите с тем, скрытым в вас. Когда гневаетесь на какого-нибудь своего политического оппонента, это происходит оттого, что он напоминает вам о той части вас, с которой вам неуютно. Вы могли бы, если б на вас надавили, вполне прилично прикинуться анти-иммиграционщиком. (Так же и люто выступающий против иммиграции воюет со своим внутренним леваком.)

В основном мы живем себе, отождествляясь с каким-то одним набором взглядов и оценивая мир с этих позиций. Наш внутренний оркестр научен тому, что определенные инструменты ведут, а прочие играют тихонько или вообще помалкивают. Сочиняя прозу, мы получаем возможность поменять музыку. Инструментам тихим позволяется выйти на первый план; нашим привычным оглушительным убеждениям предлагается посидеть тихо, опустить трубы. Это хорошо; это напоминает нам, что те, другие инструменты, негромкие, никуда не деваются. И, экстраполируя, мы понимаем: у каждого человека на белом свете есть свой внутренний оркестр, и инструменты в этих оркестрах, грубо говоря, те же, что и у нас.