А теперь задайтесь вопросом: пока я составлял(а) свой вариант, что я чтил(а)? То есть на что полагался(-лась)? Как я «выбрал(а)» этот вариант?

Выполняя это упражнение, сам я о себе понял вот что: ум первым делом берется просто обустроить данные. Я обнаружил, что подыскиваю глагол, чтобы избежать страдательного залога – «Белые плетеные кресла расставлены среди…» А потому «белели» будет у меня краеугольным камнем предложения. «Белый» – это важно (контраст с обильной зеленью вокруг). Я зрительно представил себе эту сцену. «Белели плетеные кресла» – получается хорошо, такая фраза позволяет увидеть представленный в ней предмет. Итак: «Плетеные кресла белели…» А затем возник вопрос: что позволило креслам белеть? Я уж было собрался схватиться за это (они белели «среди зелени, ветвей, листвы и низко висевших усиков», но (1) это несколько больше того, что Бабель, кажется, собирался сказать, и (2) не укладывается оно; слишком хлопотливо (перебор слов), а прибытка мало. Картинка дается с трудом, а фраза перегружена. Лучше сокращать убытки и убираться из этой фразы, пусть читатель видит хотя бы просто БЕЛОЕ и ЗЕЛЕНОЕ.

Итого:

«Плетеные кресла белели в зелени».

Однако мой отклик на эту фразу: «Хм, о какой зелени речь?»

«Плетеные кресла белели, расставленные на густо заросшей аллее».

Хм-м. Не вполне.

О том, как эти кресла размещаются, нам ничего не известно (как неизвестно, сколько их там), но меня тянет написать что-то такое: «Три белых плетеных кресла, обращенных примерно в одну сторону, рассеянно смотрели в окружавшие их заросли, словно замышляя побег».

Такая фраза будет чужеродной в рассказе Бабеля, где это маленькое описание – часть более пространного пассажа, цель которого подчеркнуть, что персонаж – мальчишка из бедняцкой семьи – посещает дом богатого одноклассника, и его потрясает роскошь этого дома.

И вот тут мы добираемся до ключевой точки этого упражнения. Забудьте, что эта фраза взята из рассказа Бабеля, и вылепите ее наилучшим образом. Это новое предложение, просто само по себе, тут же начнет надиктовывать новый рассказ, то есть рассказ, в котором эта фраза будет осмысленна.

Иначе говоря, наш стиль (который мы нащупываем посредством радикального предпочтения, отыскивая, что для нас «весело», «круто» или «восторг») воплощается во фразе, а эта фраза несет в себе ДНК рассказа.

«Три белых плетеных кресла вглядывались в джунгли домашних растений, расставленных вокруг, – словно замышляли побег».

Если в раму этой картины вступит какой-нибудь человек и усядется в кресло, он окажется в мире, напитанном «жаждой побега». Это поможет нам решить, кто он, этот человек. Возможно, он желает сбежать, а может, он тот, кто сбежал только что. Но он не будет – уже не сможет быть – кем угодно. Он тот, кто вошел в рассказ, где витает мысль о побеге, а потому человек этот свободен уже не полностью.