Я не знала, что между нами будет, когда мы приедем. Всю дорогу я фантазировала о любви втроём – как это может начаться и чем закончиться. Я думала о слиянии, в котором нет места ревности. Чем больше я об этом думала, тем более возможным мне это представлялось. Вот мы лежим втроём, тесно прижавшись друг к другу под одним одеялом. Наши тела складываются, как кусочки пазла.
Мы завтракаем в постели, разложив еду по одеялу, едим и смеёмся. Моё сердце переполняется благодарностью. Именно так всё и должно было быть – ни больше ни меньше. В своих мыслях я дошла уже до того, что слышала, как они предлагают мне жить втроём, и думала о том, какие вещи перевезу и как скажу своей квартирохозяйке, что съезжаю.
Вскоре мы приехали. Я стянула с себя рюкзак, плащ и, не сумев дотянуться до вешалки, бросила их на пол у двери, потом разулась, поправила носком лежащий перед дверью коврик и пошла в туалет помыть руки, где старалась делать это подольше, чтобы потянуть время, подумать о происходящем здесь и сейчас, собраться с мыслями.
Когда я вернулась, он стоял, прячась за дверным проёмом кухни, завёрнутый, как мумия, в белую простыню и показывал сценки. Он преобразился и изображал из себя старенькую бабушку, которая скрипучим голосом читала «Критику чистого разума» Канта:
В конце концов, превыше всех интеллектуальных качеств он ставил смех. И я была с ним заодно. Мы с Марианной были заодно. Всё остальное – ханжество, всё остальное – пустая трата времени. Мы с Марианной хлопали ему и наблюдали во все глаза. А потом, обмениваясь заговорщическими взглядами, хохотали, да так, что чуть не захлебнулись. Отсмеявшись, мы сели на кухне, пили горячий чёрный чай и слушали, а он подпевал Леониду Утёсову:
Я так разомлела, что стала засыпать, сидя на табуретке, а он продолжал рассказывать сказки про эту тёмную ночь. Я пожелала спокойной ночи и поцеловала его в макушку. Марианна взяла меня за руку и отвела в комнату, которую она называла кабинетом.