После пятниц, проведенных с группой в Нью-Йорке, у меня наступало что-то вроде похмелья от переизбытка искусства. На следующее утро я больше всего хотела провести несколько часов в постели, а потом весь день рисовать, но субботы никогда мне не принадлежали. Субботы означали одно: «Белинда».

– Давай сегодня поедем пораньше, – сказала я, садясь в кровати и стараясь скрыть от Зили свое нежелание ехать, чтобы она не воспользовалась этим: каждый раз она искала какой-нибудь предлог, чтобы отказаться от поездки к маме. Я надеялась, что если мы уедем пораньше, то можем пробыть там недолго, вернуться домой и все еще спасти этот день.

Зили лежала в кровати и читала «Пейтон-плейс». Она перевернула страницу и стала читать дальше, притворяясь, что не слышит меня.

– Ну же, Зили, – сказала я, поднимаясь и потягиваясь. – Можем позавтракать по пути.

– Я не поеду.

– Зили! – сказала я с упреком; это была моя версия эстеровской «Роззи!».

– Мне уже восемнадцать, – сказала она. – И я не обязана тебя слушаться.

Ну вот, она опять разыгрывала карту «мне восемнадцать». Перевернув еще одну страницу, она явно только и ждала моего ответа, чтобы начать спорить и жаловаться на свою жизнь. Я не собиралась доставлять ей такого удовольствия, поэтому быстро оделась, зашла в девичье крыло, взяла одну из книжек Дафни, срезала в мамином саду цветы для букета и уехала; на заднем сиденье машины лежали все мои принадлежности для рисования.

Без постоянного нытья со стороны Зили поездка прошла прекрасно. Я остановилась в прибрежном кафе, заказала сэндвич с яичницей и кофе и села на открытую уличную веранду. Я спокойно ела, читала и бросала чайкам кусочки хлеба. Вскоре книга меня затянула: это была история о женщинах в армии, живущих в одном бараке. Довольно низменное чтиво, к тому же плохо написанное, но сам рассказ увлекал, как мыльная опера. Женщины много потели (они блестели, они были мокрыми, они были влажными), курили и матерились. Каких-то явных описаний непотребностей в книге не содержалось, но намеков было предостаточно, а остальное читатель мог додумать сам. И я додумывала, причем гораздо живее, чем следовало.

Читая книги Дафни, я всегда вспоминала Веронику, которую не видела с похорон. К своим воспоминаниям о Веронике я обращалась нечасто, используя их редко и экономно, как любимые духи на дне флакона. Нельзя сказать, что я томилась по ней – мне даже не хотелось снова ее увидеть. Но с того дня под вишневыми деревьями я не чувствовала ничего похожего, ничего с тех пор не вызывало во мне таких ярких эмоций, поэтому мысли о Веронике всегда были где-то внутри меня.