– Это напомнило ей о том, чего она никогда не сможет иметь.
– Я надеялась, что со временем она перестанет хандрить, но прошла уже целая неделя.
– Беда еще в том, что ты никогда не сможешь ее понять.
Я перестала рисовать.
– А я-то думала, что я единственная женщина на земле, которая
– Ты не знаешь, каково это – всей душой хотеть выйти замуж и завести детей, понимая, что тебе это не суждено.
Я недоуменно посмотрела на маму.
– Но мне же тоже не суждено.
– Ты этого и не хочешь. Ты совсем другая, – сказала она, и я вспыхнула; к моим щекам прилила кровь, кожа горела. Белинда смотрела на меня, и я отвернулась, пытаясь спрятать лицо.
– Мы с тобой очень похожи, – сказала она, нагнувшись и дотронувшись до моей руки, словно такое сравнение должно меня успокоить. – Мне мою жизнь навязали, и я рада, что с тобой этого не случится. Сестры освободили тебя.
Я сфокусировалась на море, парусных лодках, отсюда казавшихся мотыльками, и плотных лучах солнца. Белинда редко говорила так четко и убежденно, но меня удивляло не только то, как она говорила, но и что именно.
– Ты не понимаешь, какой дар они тебе передали.
Дар? Странно было думать о случившемся с моими сестрами как о даре.
– Я не хотела выходить замуж за твоего отца, ты же знаешь.
– Знаю. – Я отложила альбом и потянулась, чтобы поправить ей плед. – Мама, прошу тебя, ты сама себя расстраиваешь.
– Но в моей жизни есть вещи, о которых ты не знаешь.
– Конечно, – сказала я, и подумала, что и хорошо, что не знаю. И не нужно мне знать.
– Я никогда не любила его, он мне даже отдаленно не нравился. Ни его лицо, ни то, как он разговаривал, ни его запах – все в нем вызывало у меня отвращение. Перед свадьбой я проплакала несколько дней.
Все это я слышала и раньше – и теперь очень надеялась, что на этом она остановится.