– Мисс Рен, – сказал Диего, – мы можем отвести вас к врачу. Нам это совершенно не трудно.

Оттого что он упрямо продолжал называть меня «мисс Рен», я внутренне закричала. Возможно, все это потому, что он служил в Афганистане – почтительность в ходу среди военных. Я подумала о том, что Белинда сказала бы об этом бывшем воине. Впервые за несколько десятилетий Белинда ежедневно начала появляться в моих мыслях, хотя ей не было места здесь, в жизни Сильвии Рен.

– К врачу я и сама могу съездить, если понадобится, – сказала я, опасаясь, что действительно понадобится. Все тело разламывалось от боли. – Вы идите, наверняка у вас куча дел. – Диего разводил пчел и продавал мед на фермерских рынках; Джейд держала гончарную мастерскую.

Я кивнула им, давая понять, что со мной все в порядке, и они наконец поднялись и пошли к выходу. Только тогда я немного расслабилась. Обычно я не могу полностью расслабиться в присутствии других людей, за исключением Лолы.

– Если вам что-то понадобится, зовите, – сказал Диего перед уходом. Он это часто говорит – видимо, думает, что я чувствую себя спокойнее под защитой мужчины. Я пока так и не сказала ему, что если меня в этой жизни кто-то и защищал, то вовсе не мужчины.

(Не считая сегодняшнего утра.)

Когда Диего и Джейд ушли, я заковыляла на кухню, где приняла ибупрофен и налила себе еще чаю, а потом пошла в кабинет, где на столе красовались свидетельства моего времяпрепровождения в последние две недели: три голубых дневника и письма от Элайзы Мортимер.

После того как я отправила Элайзе открытку с предложением оставить меня в покое, она замолчала на несколько дней, а потом принялась отыгрывать потерянное время. Всю последнюю неделю я каждый день получаю от нее письма. Она прислала мне стопку ксерокопий некрологов из «Гринвичского обозревателя», посвященных моим сестрам; статью из «Нью-Йорк таймс» о смертях Зили и Сэма; рекламный проспект о модернизации компании «Кольт меньюфекчеринг», в котором она гордо демонстрирует свой новый особняк для выездных мероприятий – дом, в котором я выросла.

Конверты приходили один за другим – должно быть, в них были все новые вырезки из газет, иллюстрирующие несчастья моей семьи, которые Элайза беспечно копировала и отсылала мне с записками в стиле «Я бы хотела это с вами обсудить». Но последние письма я даже не открывала. Как говорят, на ошибках учатся.

Она хочет заставить меня прервать молчание, хочет сломить мое сопротивление. Вот только вряд ли она догадывается, что ее тактика оказалась весьма эффективной. До ее бесцеремонного вторжения я никогда – действительно, никогда – не планировала писать историю жизни своих сестер, и я пока еще не решила, стало ли мне после этого лучше или хуже. Впрочем, о прошлом – в частности, о своем пути в искусстве – я начала думать еще до ее первого письма, так что можно сказать, что ее слова упали на подготовленную почву. Мы с Лолой обсуждали возможность создания музея, посвященного моему творчеству. Совсем небольшого, учитывая, что большинство моих работ выставляются или находятся в частных коллекциях. Лола даже обратилась к агенту по недвижимости, чтобы найти в Санта-Фе подходящее здание, поскольку если и делать музей, то, конечно, в Нью-Мексико. Но когда они позвали меня осмотреть несколько потенциальных домов, я засомневалась. Оказалось, что думать о загробной жизни Сильвии Рен мне пока не очень хотелось, и я сказала Лоле, что я пока не готова и что мне нужно еще время.