Зачем вообще нужна жизнь без любви?

Зили. Этот вопрос она задала мне лишь за несколько месяцев до того дня, и тогда я не смогла ей ответить, не смогла даже понять, о чем она спрашивает. Но теперь, лежа в объятиях Лолы, я понимала, почему Зили была невыносима мысль о том, что ей придется прожить жизнь без прикосновений и тепла другого человека. Любовь вдруг перестала быть абстрактным понятием.

Тогда я залилась слезами, вспоминая сестру, – я ведь даже не оплакала ее так, как она того заслуживала; но с того дня я почти не позволяла себе думать о ней.

Это был мой последний вечер в одиночестве, и я решила приготовить себе на ужин рагу из черной фасоли. Вспомнив слова Диего, я подумала, что должна заботиться о себе, поэтому пошла на рынок, купила необходимые ингредиенты и дома своей больной рукой резала лук, чеснок и сельдерей, размышляя о событиях дня.

Когда рагу было готово, я взяла миску и села во внутреннем дворике, наблюдая закат – меня по-прежнему завораживает вечерний свет, отраженный в местном ландшафте. Но желания бежать за красками у меня не возникло – никакого творческого порыва не родилось. Я так была поглощена написанием своей истории, что теперь все, что я вижу и чувствую, мне хочется выражать не в цвете и образах, а в словах. В этих ненавистных буквах.

После разговора с Ребеккой я ни на секунду не пожалела о своем решении опубликовать дневники. Но мною потихоньку начинает завладевать скорбь. Не та скорбь, которая заставляет бросаться на могилу и рыдать, а более размеренная, упреждающая скорбь – по тому, что будет. После публикации дневников моя биография затмит мое творчество – такова судьба многих женщин в сфере искусства. Это расстраивает меня больше всего.

Я понимаю, что к правде, которую я раскрываю в своих дневниках, люди отнесутся с недоверием. Из далекого прошлого до меня доносятся слова доктора Уестгейта: «Уверяю вас, что ваше объяснение того, что случилось с вашими сестрами, ошибочно. Этого случиться не могло». Из-за этого недоверия и связанных с ним порицаний многие женщины предпочитают молчать. Поэтому мне и кажется, что Лола, если меня уже не будет рядом, захочет сжечь мои дневники. Лола, моя верная защитница, постаралась бы оградить меня от того, чтобы меня сочли безумной – как мою мать, только в гораздо более широком масштабе: глобальном.

Но я, кажется, наконец-то поняла, что встать в один ряд с безумными женщинами – это моя судьба. С женщинами, говорящими правду, какой бы ужасной она ни была. С женщинами, которые отдалились от толпы и видят не сердитые лица и неодобрительные взгляды, а бескрайнее небо над ними, его глубокую гиацинтовую синеву того же оттенка, что и цветы в их саду.