Разглядывая петунию, он выглядел потрясенным – должно быть, удивлялся, что этот предмет имеет хоть какую-то стоимость.

– Вы уверены?

– Это для вашей дочки, – сказала я, похлопав его по плечу. Какое-то время мы говорили о картине – мне пришлось несколько раз подтвердить, что я действительно дарю ее ему, – после чего я проводила его к выходу. Как всегда, мне хотелось остаться одной, но, глядя на Диего, направляющегося к калитке с посылкой и картиной в руках, я вдруг испугалась того одиночества, которое ждало меня этой ночью.

Когда он ушел, я легла в постель, надеясь немного поспать, но в голове бешено крутились мысли, и уснуть я не могла. Поэтому я просто лежала на спине и смотрела на большую картину на стене перед кроватью – «Пурпурный ирис». Ни в один музей я ее так и не отдала, хотя она много раз участвовала в выставках. Мне было около тридцати, когда я написала ее. Моделью была Лола. Ее тело, помимо моего собственного, было единственным, которое я хорошо изучила; это мой любимый ландшафт. Именно она – и наша любовь – выставлена в музеях всего мира.

Лежа без сна и глядя на картину, я вспоминала Лолу такой, какой она была в момент нашей первой встречи, и представляла, как она заходит в спальню. Именно здесь мы впервые были вместе. Был канун Рождества, и за окном все было покрыто снегом – его белая пелена ненадолго приглушила огонь красных холмов. Мы с Лолой были неразлучны несколько месяцев, но обе были молоды и совершенно неопытны, поэтому стыдились и боялись желания, тянувшего нас друг к другу. Хотеть другую женщину казалось противоестественным, и все же мы обе испытывали именно это.

– Боишься? – спросила она меня тогда, целуя шрам на моей руке. Этот след – свидетельство отчаянной попытки вырваться из прошлой жизни – останется со мной навсегда.

– Не боюсь, – сказала я, зная, что ничего страшного со мной не случится. Я просто это знала. Когда я убегала из дома, я думала, что мой конечный пункт – Нью-Мексико, но на самом деле конечным пунктом была она. Я наконец нашла свое пристанище.

В тот день с Лолой я испытала совершенно новые ощущения: до меня так редко дотрагивались – и вот ее кожа касается моей; я так долго жила в холоде – и вот ее тело согревает мое. Чувствуя счастье и наполненность, я впервые подумала о том, что мне, возможно, удастся выкорчевать из себя страдания, пустившие такие глубокие корни.

Когда мы наконец затихли и улеглись рядом, глядя на снегопад за окном, в моей голове зазвучал голос – один из тех голосов, которые я старалась в себе заглушить.