Я перевернула книгу, ища название выпустившего ее издательства. Увидев внизу знакомый символ «H&V», я вспомнила: «Харт и Водрей». Это самый престижный в США издатель книг художников и о художниках. Я представила, что будет, если они выпустят мои дневники. Им придется сделать шаг в сторону от излияний Маркиза и ему подобных. Моя история будет совсем другой.

Размышляя об этом, о возможности поделиться своей историей, я вспоминаю стихотворение Мюриэл Рукейзер, посвященное моей любимой художнице Кете Кольвиц. В особенности эти строчки:

Что бы случилось, если бы одна женщина рассказала правду о своей жизни? Тогда бы мир раскололся.

Что бы случилось, если бы одна женщина рассказала правду о своей жизни?

Тогда бы мир раскололся.

Я всю жизнь убегала от прошлого, боясь, что если я соглашусь с его правдой, то мир – не весь мир, а мой мир – расколется. Я боялась, что во мне раскроется такая глубокая бездна, что я из нее уже никогда не выберусь. И отчасти я была права. Я написала свои дневники, и эта бездна поглотила меня целиком и полностью. Но, к моему удивлению и облегчению, там, внизу, я увидела свет.

Этот свет помог мне совершенно ясно понять, что я должна сделать. Я должна рассказать правду о себе, о маме и сестрах. Часть этой истории отражена в моих картинах, а дневники расскажут остальное. Тогда я стану цельной; тогда я смогу выбраться из бездны.

Я позвонила по нью-йоркскому номеру Ребекки, осознавая, но игнорируя тот факт, что я ей порядком надоела.

– Вы можете кое-что для меня сделать? – сказала я, когда она взяла трубку. – Я написала мемуары и хотела бы, чтобы «Харт и Водрей» их напечатали.

– Вы написали историю своей жизни? – недоуменно спросила Ребекка.

– Жизни до моих двадцати лет.

– То есть о тех временах, когда вы еще не были знаменитой?

– Это все равно моя жизнь, Ребекка, – привычно огрызнулась я. – Если люди хотят узнать меня, история о моем детстве – неплохое начало, – добавила я. Это, впрочем, справедливо в отношении каждого человека.

– Сказать, что я ошеломлена, – значит ничего не сказать, – ответила Ребекка. – Вы же горой стояли за неприкосновенность вашей частной жизни. Ваши мемуары будут стоить целое состояние.

– Наверное, – сказала я, – но деньги меня не интересуют.

Она рассмеялась.

– Ох, Сильвия. От других своих клиентов я таких слов никогда не слышала. Вы прекрасны. Правда.

– Это вряд ли, – сказала я.