На этом снимке мои родители гораздо младше меня нынешней – они оба не дожили до моего теперешнего возраста. Однажды, примерно через три месяца после переезда в Нью-Мексико, я проснулась от стука в окно – это был крапивник, и я поняла, что мамы больше нет. Утром я позвонила в санаторий Святого Обера, притворившись маминой подругой, хотя подруг у нее не было, и медсестра сказала, что той ночью Белинда умерла («Сердце не выдержало», – сказала медсестра, и эта фраза показалась мне странной. «Неудивительно, – ответила я, – учитывая, сколько ему пришлось вынести».)

Отец умер через шесть лет после этого. Лола вернулась из поездки в Бостон и показала мне открытую на странице некрологов газету «Бостон глоуб», купленную в аэропорту. В самом верху крупным шрифтом было написано: глава «Чэпел файрармз» умер в 70 лет.

– И что там дальше пишут? – спросила я, чтобы не читать некролог самой. Я была в своей студии, работала над одной из картин серии «Безголовая невеста»; пока Лола читала, я продолжала наносить на холст мазки.

– Рак, – сказала Лола. – Тут говорится: «Его смерти предшествовал уход из жизни любимой жены и пяти дочерей». Ни слова о шестой дочери.

– Шестая дочь была удалена со страниц истории, – довольно цинично заметила я, хотя в душе чувствовала совсем другое. Что именно, я не понимала.

– Сильвия, – сказала тогда Лола, отложив газету. – Давай прогуляемся? – Должно быть, я казалась ей каким-нибудь монстром – перед ней была женщина, которая не плачет, узнав о смерти родителей. Но у Сильвии Рен не было родителей. У нее были одни лишь острые углы.

– Со мной все хорошо, – сказала я. – Я просто хочу поработать.

Искусство было моим единственным языком, единственным способом выразить эмоции, но для того, что я чувствую сейчас, одного искусства недостаточно.

«Посвящается Грейс – автору, больше не анонимному», – написала я тогда на обороте «Пурпурного ириса». Но разве все эти годы я не была именно им – анонимным автором? Может быть, Сильвия Рен – синоним анонимности. В конце концов, я никогда не подписывала свои работы настоящим именем. Элайза Мортимер напомнила мне о том, что я на самом деле призрак.

Я встала, подошла к книжным полкам и быстро нашла, что хотела, – недавно прочитанные мной мемуары Джонни Маркиза. Художник примерно моего возраста, хоть и не такой знаменитый, Маркиз в молодости (которая у мужчин растягивается как минимум до сорока лет) был известен не только своим искусством, но и своими выходками – он участвовал в буйных вечеринках в ночных клубах Манхэттена, разносил в клочья гостиничные номера, а однажды, в семидесятых, даже пытался угнать самолет, угрожая пилотам, как потом выяснилось, водяным пистолетом. Достигнув преклонного возраста, он решил остепениться, женился на девушке, годившейся ему во внучки, и своей старой, серой спермой, у которой давно истек срок годности, произвел на свет череду детей. В наши дни такое считается смелым и оригинальным.