Кстати, значительно позже, когда К. Танака уже давно пребывал в отставке, на вопрос известного историка-япониста профессора И. А. Латышева, почему же ему все-таки не удалось решить территориальный вопрос, он ответил: «Я настаивал на возвращении Японии четырех островов, а надо было бы мне ограничиться лишь двумя островами. Тогда мы, пожалуй, поладили бы с Брежневым и подписали бы мирный договор. Но я на эту уступку не пошел…, потому что опасался, как бы меня по возвращении в Японию не съели мои политические противники, и в том числе ваши давние друзья — коммунисты. Но зато я доволен тем, что мой визит в Москву способствовал дальнейшему развитию экономических отношений между нашими странами»[924].

Между тем в условиях «нефтяного шока», больно затронувшего японскую экономику в 1973–1974 годах, финансовая верхушка Японии стала проявлять все больший интерес к Советскому Союзу как альтернативному поставщику основных топливных ресурсов: газа, нефти и каменного угля. Поэтому уже в марте 1974 года главы Федерации экономических организаций и Торгово-промышленной палаты Когоро Уэмура и Сигэо Нагано совершили поездку в Москву, где провели удачные переговоры с Л. И. Брежневым, А. Н. Косыгиным, Н. С. Патоличевым и другими официальными лицами. По возвращении домой они специально провели пресс-конференцию, на которой «выразили глубокое удовлетворение исходом переговоров», подчеркнув свое намерение «всемерно содействовать реализации крупномасштабных программ советско-японского экономического сотрудничества», в том числе очень перспективного проекта транспортировки тюменской нефти комбинированным путем (по железной дороге и нефтепроводу), и высказали готовность вложиться в строительство Байкало-Амурской магистрали, что не только «облегчит транспортировку к берегам Японии нефти», но также угля, леса и других необходимых товаров и ресурсов для японской экономики. В результате в июне 1974, а затем в марте 1975 года были подписаны два советско-японских Генеральных соглашения на общую сумму в 1 млрд долларов, в соответствии с которыми японские компании импортировали на советский Дальний Восток свое оборудование для разработки Южно-Якутского угольного бассейна и проведения геолого-разведочных работ по нефти и газу на шельфе Сахалина, а советская сторона экспортировала почти 18,4 млн м3 деловой древесины и пиломатериалов. В итоге за одно десятилетие, к началу 1981 года, объем торгово-экономических связей двух держав вырос более чем в шесть раз, с 822 млн до 5280 млн долларов[925].

Тем временем в Москве созрела идея в качестве промежуточного шага на пути подписания мирного договора заключить «Договор о дружбе и доброй воле». С этой идеей А. А. Громыко вновь посетил Токио в январе 1976 года, но японская сторона категорически отвергла этот проект, рассчитывая на то, что сближение Токио с Пекином рано или поздно заставит Москву пойти на все условия японской стороны. Однако А. А. Громыко, будучи в курсе китайско-японских «шашней», предостерег нового премьера Такэо Мики от союза с теми силами, «которые выступают против ослабления напряженности и пытаются осложнить отношения между государствами, в том числе нашими странами». В данном случае речь шла о возможном подписании китайско-японского «Договора о мире и дружбе», на котором особо настаивал Пекин, новый лидер которого Хуа Гофэн выступил с этой идеей сразу после смерти Мао в октябре 1976 года[926] Как уверяет тот же О. А. Трояновский, «это уже начало брать Москву за живое», особенно когда китайская сторона стала особо настаивать на включение в данный договор особой статьи «о противодействии гегемонизму какой-либо страны или группы стран в Азиатско-Тихоокеанском или любом другом регионе мира»[927].