— Она говорит, что не помнит, что ее теперь подводит память.
— Ну да. Конечно.
Кай снова направляется к двери; на его лице злость, на моем — слезы.
Как он может не верить мне?
Потому что не хочет. Он не хочет верить, что его сестра умерла.
— Келли говорит, серебряный дельфин. На ожерелье.
Он оборачивается; теперь и у него на лице слезы, и он их не прячет.
— Келиста? — шепчет Кай, и она бросается к брату, обнимает своими темными призрачными руками.
— Она здесь, она сейчас с тобой, — говорю я, беру его за руки и завожу их вокруг Келли, хотя у меня и разрывается сердце. Я понимаю, какая это мука для него — принять такую правду. Сумеет ли он оправиться от нее в будущем? Надеюсь, что да.
Закрываю от Келли свои мысли. Есть ли вещи, про которые я должна сказать Каю, чтобы секретов между нами больше не было? Что Келли — моя единокровная сестра. Что у нас с ней один отец — человек, которого он презирает.
Нет. Каю не нужно про это знать. Мама уехала до моего рождения, чтобы уберечь меня от отца; она говорила, что почувствовала в нем что-то нехорошее. Ее мнение совпадает с выводами Кая, а я доверяю их суждениям. Ни по каким общепринятым меркам его нельзя назвать моим настоящим отцом.
Хотя в день нашей встречи я почувствовала в нем что-то такое…
В Эдинбурге. Мы встретились в Эдинбурге, в университете. Изо всех сил стараюсь сохранить спокойствие на лице, когда ко мне неожиданно приходит осознание: абердинский грипп поразил весь тот район Эдинбурга.
Мой отец почти наверняка мертв. Скорее всего, он умер еще до того, как я узнала, кем он мне приходится.