В нем я объясняю все. Что я носитель. Что все так и должно быть. Что ему нужно идти в пещеру, сесть на какое-нибудь судно, добраться до дома и сделать так, чтобы все узнали о причинах эпидемии и о том, как она распространяется.

Без меня.

Не знаю, поймет ли он; не знаю, возненавидит ли меня.

Надеюсь, нет.

В последний раз целую его, и он улыбается во сне. Кладу письмо на подушку — прочтет, когда проснется. Это случится скоро.

Останавливаюсь у двери, не в силах оторвать от него взгляда. Хочется удержать и сохранить в памяти хоть что-то — и как можно дольше, сколько бы мне ни осталось. Как вьются его кудри. Каким уязвимым становится во сне его лицо и выглядит от этого моложе; таким беззащитным его не часто увидишь. А я видела. Как при дыхании вздымается и опадает грудь.

Потом, спустившись по лестнице, я отгораживаюсь от мира непроницаемой стеной. Если Келли поблизости, то мне не хочется, чтобы она почувствовала меня и последовала за мной. Теперь, пережив воспоминания Келли о подземелье, я понимаю ее лучше: больше всего она ненавидит замкнутые помещения и неволю. Не могу позволить ей увязаться за мной; лучшее, на что я могу надеяться, когда власти узнают, что я носитель, — одиночное заключение. Кроме того, она должна быть со своим братом.

И я выхожу в ночь.

Иду быстро — продумала и запомнила дорогу заранее.

Странно, но я спокойна. Или просто в оцепе-нии?

Знаю — то, что я делаю, правильно. Кроме письма, оставленного Каю, я оставила на «Встряске» пост с объяснениями для Ионы. Мне нужно было сообщить ей, что выжившие являются носителями; что она должна рассказать об этом всем, кому может, на случай, если меня никто слушать не станет.

И что Локи умер по моей вине. Надеюсь, когда-нибудь она простит меня.

Быстро иду сквозь предрассветную мглу, и километры незаметно остаются за спиной. Вскоре встает солнце, и это даже несколько удивляет. Как может оно светить, если мое сердце разбито и с каждым шагом, отдаляющим меня от Кая, стонет все сильнее?

Я почти пришла; вдалеке вижу базу ВВС.

Теперь для каждого нового шага мне требуется усилие. Оцепенение прошло, сменившись страхом: я дрожу от ужаса, сотрясающего тело, подтачивающего решимость. Хочется сбежать и спрятаться.

У входа на авиабазу скучает часовой; он не в костюме биологической защиты. Раз они считают себя единственными представителями человечества на острове, то зачем им костюмы?

Он не очень бдителен. Мне приходится помахать руками, чтобы часовой заметил мое приближение. Кажется, он испугался, поняв, что тут еще кто-то есть.

Держу руки так, чтобы он их видел, и заставляю себя медленно идти вперед, в то время как мне отчаянно хочется убежать отсюда.