Попутно досталось и всяким модным «философам» в кавычках: «Их бы всех, наших доморощенных Ницше, сверхчувственных подлецов, облить керосином да сжечь, чтобы не заражали воздух!»

А когда партия разоблачила культ личности, второй Мишель тоже шагнул в ногу: «Очень больно, но необходимо для движения к будущему, для счастья человеческого». И довольно-таки по-быстрому накатал «Семь лет спустя». Про мальчика Рому, у которого отца навсегда увели из дому, а мамаша его друга Кольки даже не впустила его в дом.

И тогда мама увезла Рому на Урал, к сестры.

Народ там жил рабочий, к беде относились с той суровой добротой, которая укрепляет душу: «„Человека загубить можно, а правду не погубишь“, — сказала тетка, пожилая сухонькая женщина в очках».

Как, однако, второй Мишель благородно насобачился выражаться!

Да и в Москве настырные живоглоты лезли вперед, но оставалась коренная, подлинная Москва, привычная, глубинная Россия, немногоречиво делающая свое дело. И через какое-то время Рому пригласил к себе домой большой начальник, чтобы сообщить о скорой реабилитации его отца. И Рома понял: дело не в нем лично, а в серьезных, коренных общественных переменах. Это вот таким вот именно высоким языком второй Мишель и выражался. Прям-таки на слезу прошибает.

Обзирая назад свое творческое развитие, второй Мишель уже на склоне своих лет успел порадоваться, как им с первым Мишелем подвезло с советской властью: «На Западе мы были бы потерянным поколением, но революция спасла нас от жалкой судьбы героев Ремарка и Хемингуэя и указала нам верный путь в жизни».

Избежать ремарковщины и хемингуэевщины — это было из везений везенье. Но победа далась нелегко, под старость он еще больше иссох.

И молодым писателям, бравшим у него уроки, он казался последним могиканином из великого и загадочного прошлого. А его изможденный вид убедительно доказывал об его до крайности очень достойно прожитой автобиографии истинного русского интеллигента. Фрондерствующие юнцы не догадывались, что имеют дело с интеллигентом-перебежчиком.

Но чего у него не отнимешь, хотя вполне возможно, что и отнимешь, если хорошенько изучить, — одним словом, он вроде бы как-то раз отказался выступить с осуждением первого Мишеля. И так через это пострадал, что вынужден был из-за этой причины несколько лет проживать в Москве. Но он и это изгнанничество в столице сумел перенести.

Вторая передышка

Над Двойным выкрестом Феликс особенно не потешался, только над его книгами, но это ладно, книгам не больно. Так что жалость к нему во мне не шелохнулось.