Клешнев видел революцию в окружении богатеющих и смелеющих собственников, по которым еще не пришло время ударить как следует, и если допустить благодушию владеть собой, то здешняя ненависть, загнанная сейчас в подполье, к восторгу хозяев Запада вырвется и потащит революцию на фонарь, на трамвайный столб, к стенке.

И вот бывшие интеллигенты, с виду вроде бы недотепы и ученые зануды, не просто брызгают идейным ядом, они хватаются уже и за наганы. Такое вот обострение классовой борьбы: «И ненависть ко всем жалеющим врага охватила Клешнева».

Интеллигент не безобидный угасающий чудак не от мира сего, а бешено сопротивляющаяся гадина, хвалила второго Мишеля пролетарская критика.

Только вот большевиков второй Мишель обратно не сумел утеплить. Их силу и несгибаемость он вполне даже очень успешно воспел, а вот их высокую человечность недоглядел. За это его немножко попеняли и попинали.

Второй Мишель попытался еще и поучаствовать в истреблении бешеных псов, шакалов и змей, но чуть сам не угодил в этот подлый зверинец. Только он заклеймит одного бешеного пса и похвалит другого твердопламенного большевика, как тот сам оказывается псом… Еле, в общем, выкрутился.

Но при этом до такой крайней степени твердо перековался, что даже через уже порядочное количество годов после смерти дерзкого властелина, когда уже никто за язык, я извиняюсь, не тащил, еще раз осудил себя, что в незрелом своем начале творческого пути швырнул все свои художественные ресурсы на позорную гибель старой армии, но не показал самого наиглавнейшего — ростков нового.

И еще, уже на старости своих лет, он повторил как свое ленинское завещание для молодого поколения: «В социализме, в коммунизме — единственное спасение людей от всех несчастий и от возможности озверения». И еще того более шибче: «Выше Ленина не знаю никого в истории».

Он после перековки всю дорогу так и шагал в ногу с правильной политической линией.

В 1950 году, в разгар давно назревшей кампании по борьбе с позорным низкопоклонством перед буржуазным Западом, второй Мишель ударил, и крепко ударил, по низкопоклонникам своими «Инженерами». Про то, как в проклятые годы реакции иностранные проходимцы, я извиняюсь, сперли выдающееся изобретение русского инженера. Да еще и чуть не упекли его в тюрьму, когда он попытался, я извиняюсь, ерепениться: «Иностранные промышленники, коммерсанты, ремесленники глубоко внедрились в город»; «Слово „заграница“ импонировало и горничной из „хорошего дома“, и университетскому приват-доценту. Для них само собой разумелось, что все заграничное неизмеримо лучше, чем отечественное»; «Казенные заказы давались иностранным фирмам, пошлины благоприятствовали иностранцам. Вся эта громада власти и денег давила русскую столицу и всю Россию». «Варяги прут на Русь не с оружием, а с деньгой, а царь с министром у них в холуях».