Ух, до чего же застоялись без движения ноги! Как соскучились руки, как истомились мускулы без дела! Работа показалась такой желанной, заманчивой! Никакая тяжесть не была непосильной, и сходить по сходням шагом казалось невозможным — все делалось бегом, бегом, бегом.

И все плотнее заполнялся берег, и вырастали на нем горы всевозможных грузов. Чего-чего тут только не было! И станки, и мешки с мукой, с сахаром, и мешки с цементом, и бухты веревок, и ящики всех размеров, и несгораемые шкафы, и связки матрацев, и пишущие машинки, и унитазы.

Девушки дважды прибегали:

— Может быть, пообедаете?

— К черту! — кричали ребята. — Сперва докончим. На пустой желудок легче.

И полетели дни за днями — труды, подвиги, аварии, победы, лишения, преодоления, но Клару Каплан и среди трудов и побед продолжают мучить упадочные воспоминания прошлого:

Она его любила. И сколько острой боли принесла с собой победа сознания над чувством! Ее поражала эрудиция Лебедева. Потом уважение сменилось тревогой. Клара уже все понимала, сквозь шелуху слов добравшись до сути: до пессимистических, реакционных рассуждений, в которых причудливо смешивались слабо прикрытые контрреволюционные теории и сентиментально-идеалистическое воспевание «свободной, ни от кого не зависящей личности». «Он исключенный троцкист, вот кто он!» — крикнула она по неожиданной догадке. «Ну и что же? — холодно спросил Левицкий. — Он разоружился. Он честно работает. Чего ты от него хочешь? Чтобы он не работал, не жил, не думал?!» — «Я хочу знать, что думает твоя партийная организация о вашей дружбе!» — «А какое ей дело до моей дружбы? Я от этого работаю не хуже». На другой день Клара пошла в Контрольную комиссию. «Я знала этого человека как честного коммуниста, спасите его, пока не поздно». Так она тогда сказала. Левицкий лежал на диване и читал. Увидев его, Клара вдруг испугалась. «Что я наделала?!» Тогда она выпалила единым духом: — Я была сегодня в Контрольной комиссии, я просила их заинтересоваться оригинальным умом Лебедева и твоей дружбой с ним и его друзьями… — Ты… шутишь или ты сумасшедшая? — Я говорю правду. — Ну что же, Клара. Таков веселый финал любви. Теперь кончай — уходи. Не марай свое ортодоксальное имя близостью со мной. Она еще пыталась объяснить: — Я пошла, чтобы спасти тебя как коммуниста, пока не поздно… Я не сумела удержать тебя сама. Партия это сделает. — Партия! Партия! Какой-нибудь середнячок со стажем послушал тебя и ахнул: раз уж любящая жена прибежала с доносом, значит, дело дрянь! И — раз! К ногтю! Зато Каплан отгородилась, Каплан — как стеклышко! Он перевел дыхание и сказал почти шепотом: — Уходи отсюда — ну! Поскорее, чтобы я тебя не видел, святоша с партбилетом, узколобая сектантка! Потом была больница. Убитая любовь мстила ей, разрушая самую основу ее жизни — сердце. Потом она с радостью законтрактовалась на Дальний Восток. Хотелось начать все с начала в этом краю, где все ново, все рождается. Уже на вокзале она узнала: Левицкий арестован. Значит, она не ошиблась? Она уничтожила то, что ложно, ради того, что истинно и прекрасно.