– Дон Рикардо! Ваш художник задумал смыться! – послышалось из какой-то хижины.

Через несколько минут один из подручных дона Рикардо явился в сарайчик и пинками разогнал собак. Далмау продолжал колотить по доскам, в своем ослеплении даже не замечая пришедшего, а тот лениво, будто выполняя досадную обязанность, влепил ему пару затрещин и двинул ногой в живот; у Далмау прервалось дыхание, и он скорчился на полу.

– Не шуми, – будто ребенку, наказал ему шестерка. – Люди хотят спать.

– Шеф сказал, – сообщили ему наутро, – что раз у тебя есть силы, чтобы колотить по цепи, их должно хватить и для работы.

Тогда-то Далмау и узнал, что значит быть собственностью дона Рикардо. С того дня он помогал поддерживать порядок на складе, в хижине скупщика и в жилищах его подручных. По утрам, перед выходом, ему давали достаточно спиртного, чтобы он начал рабочий день в должном состоянии; его всюду сопровождал один из шестерок, следя, чтобы узник не убежал.

Почти каждый день его заставляли ходить по берегу, искать доски и всякий хлам, выброшенный прибоем; если печка дона Рикардо топилась углем, всем остальным требовалась древесина.

– Балбес! – Одна из женщин, вместе с которыми он прочесывал каждую пядь прибрежного песка, может возлюбленная кого-то из шестерок, выругала его, когда он пропустил сухую ветку, наполовину погребенную. – Подбери это!

– Простите, – извинился Далмау. И сам удивился, как это у него получилось: чисто и внятно. – Простите, – повторил он, чтобы закрепить достигнутое, уже наклоняясь за жалкими остатками запорошенной веточки.

– Бог простит, – отрезала женщина, пару раз пихнув его, чтобы привести в чувство. – Сюда ты пришел трудиться, не молиться.

Эта всего лишь пихнула. На другой день жена скупщика привела его к баркасу, только что приставшему к берегу.

– Держи, – крикнули ему с борта, – это для дона Рикардо!

Бочка, слишком тяжелая, выскользнула из рук Далмау, и рыба вывалилась на песок. Рыбак сбил его с ног первой же затрещиной, в глазах у Далмау помутилось, и он не видел уже этих рыб, которые отчаянно били хвостами, словно пытаясь добраться до моря и укрыться в волнах. И Далмау тоже не удалось укрыться от рыбака, который отвел душу, пиная его ногами в живот.

– Это чтобы ты о наркотиках и думать забыл! – кричал моряк, все больше ожесточаясь. – Мерзкий паразит! Хоть бы вы все передохли.

При полном невмешательстве шестерки, который всегда его сопровождал, удары и оскорбления множились. Порой, когда ломка одолевала и Далмау корчился, криками требуя морфина, его снова окунали в море; детишки хохотали, издевались над ним; некоторые вместе с собаками, которые прыгали среди волн, бежали следом, набирали воду горстями и поливали его сверху. Казалось, никого не заботило, будет он жить или умрет. Об этом, как слышал Далмау, твердили все: «Дону Рикардо без разницы. Коли он не подохнет, то вылечится». Бывало, что с работы его приносили без чувств. Несколько раз он заболевал, поднималась температура; тогда его заворачивали в одеяла и по-прежнему давали алкоголь, овощи и тухлую рыбу. Однажды, когда его притащили с берега, Маравильяс и ее брат явились и подошли к сараю.