Морфинистов нельзя было излечить, так же как и многочисленных алкоголиков, которых помещали в диспансеры; но, выпив горячего бульону и проспавшись, вторые зачастую возвращались на улицы, даже клялись больше не пить, хотя и нарушали клятву у дверей первой же таверны; а наркоманов, переживающих ломку, мучили такие припадки, что санитары ничего не могли поделать. В больницы наркоманов не принимали, в приютах и благотворительных центрах им тоже не были рады; в диспансере им нужно было давать какую-то замену наркотику: алкоголь – врачи, которые лечили богатых, рекомендовали шампанское, но в муниципальных заведениях обычно давали то, что случалось под рукой, – или какое-то лекарство, содержащее морфин либо героин, вроде микстуры от кашля. Потом, возродив к жизни, их выпускали, в уверенности, что они скоро вернутся. Богачи лечились шампанским в санаториях, в основном расположенных на юге Франции, и возвращались к пагубной привычке, едва выйдя за ворота; но такие обездоленные, как Далмау, могли только длить свою агонию, воруя или попрошайничая в ожидании смерти.

– Ты, – велел дон Рикардо одному из своих шестерок, которые всегда его окружали, – займись им. Дай ему пить. Да не воды, черт! – выругался он, видя, как парень хватает кувшин. – Вина, анисовки или водки! Чего-то такого, чтобы он очнулся. Потом попробуй его накормить.

Маравильяс смотрела на Далмау: тот лежал там же, куда выпал из рук Дельфина. Пес-крысолов стерег его. Этот человеческий отброс мало походил на художника, прославившего себя рисунками trinxeraires и керамикой. Он был одет как всякий нищий, в дырявые и драные лохмотья, слой за слоем, один прикрывает другой; вместо обуви – обрезки ткани и старые газеты, перевязанные веревками. Заросший бородой. Грязный. Бледный. Истощенный. Trinxeraire показалось, что Далмау шевельнулся, когда подручный дона Рикардо влил ему в рот немного анисовки. Он открыл глаза, и Маравильяс спряталась за облезлой ширмой, покрытой лаком – на ней когда-то можно было разглядеть изящный восточный орнамент. Оттуда продолжала смотреть, не замечая, что толстяк с нее глаз не сводит, и, стиснув зубы, мысленно толкала Далмау, когда тот попытался встать. Ее усилия ни к чему не привели: Далмау упал снова.

– Я сделаю это ради тебя, Маравильяс, – отвлек ее голос дона Рикардо. – Если выживет, напишет картину, как ты обещала, а потом я тебе его верну или просто отпущу на все четыре стороны, как скажешь; но ты мне за это дашь… То, что я попрошу. Договорились?

– Только если он вылечится, – настаивала девочка.