Далмау никогда не видел того, кто объявил себя его хозяином. Знал, что тот жил в хижине, к которой примыкал его сарайчик. Слышал, как люди заходят туда и оттуда выходят в любое время суток; до него доносились споры, иногда крики, но он никогда не видел хозяина вживе.

– Тебя работа ждет, – ответил шестерка, не придав словам узника ни малейшего значения.

Но Далмау продолжал настаивать, и однажды утром, уверенный, что его опять ведут на работу, оказался в хижине дона Рикардо.

– Значит, ты и есть мой художник?

Глаза Далмау не сразу привыкли к полумраку и дыму от печки, наполнявшему комнату. Когда он начал что-то различать, его поразило многообразие нагроможденных повсюду предметов. Он будто бы попал на базар, в центре которого, у железной печки, испускающей дым, восседал в кресле, по-видимому, сам дон Рикардо, тучный, укрытый одеялом. Там же присутствовали двое подручных и два или три ребенка из тех, что прежде насмехались над Далмау; теперь же никто не обратил на него никакого внимания. Здесь властвовал один только дон Рикардо.

Далмау растерялся. Так странно выглядел этот человек, что все слова казались излишни.

– Чего ты хочешь? – требовательно спросил толстяк.

– Почему все говорят, будто я принадлежу тебе? – все-таки выдавил из себя Далмау.

– Потому что это так, – отвечал дон Рикардо. Далмау всего лишь протянул руку ладонью вверх, будто этот жест мог выразить несогласие лучше любых слов. – Тебя притащили сюда полумертвым, а я вернул тебе жизнь. Ты мне принадлежишь.

– Но…

– Я мог бы убить тебя прямо сейчас, – перебил его дон Рикардо. – Никто тебя не хватится. Никто не востребует твой труп. Тебя уже сочли мертвым.

Далмау, стоящий перед доном Рикардо, нахмурился и потупил взгляд. Этот толстяк, развалившийся в кресле и кутающийся в одеяло, будто старуха, наверное, прав: никто его не хватится, не станет искать. Вспышкой молнии мелькнуло воспоминание о том дне, когда он ворвался в дом своей матери и обокрал ее, чтобы купить наркотик. Крики, брань, его дрожащие руки, лихорадочно шарящие в поисках денег, вещей на продажу… И даже сейчас он подозревал: что-то от него ускользало, образы, взрывающиеся в мозгу, были неполными, за ними скрывалась реальность, от которой все сожмется внутри и накатит тоска вроде той, давешней, уже оставленной в прошлом. А Эмма? Помнится, она была замужем за каменщиком, ждала от него ребенка. У него не оставалось никого, даже тех, с кем он вместе работал. Растратив скопленные деньги, которые он хранил в доме матери, и спустив все, что у нее украл, то немногое, что у нее было, он явился на фабрику изразцов забрать то, что ему принадлежало: наброски, картины, халат, чтобы и это продать; может, хватило бы на несколько доз. Тут не осталось никаких его вещей, сообщил Пако суровым голосом, с угрюмой миной. Старик, которого он называл другом, смотрел ему в лицо, взглядом обвинял в смерти Урсулы, питал отвращение к тому, во что он превратился. Старикам позволено не скрывать своих чувств, зато Педро и Маурисио, парнишки, которые до сих пор жили на фабрике, следили за ним из окон украдкой.