– Теперь беги выручать мои денежки, – потребовал Анастази у Далмау, большим пальцем показывая на входную дверь у себя за спиной, – и без них сюда не возвращайся. Ты меня слышал?!

– Не тебе указывать, что я должен или не должен делать у себя дома.

Анастази вскочил из-за стола. Далмау тоже.

– Сынок… – взмолилась Хосефа, страшась последствий стычки.

– Слушай, что тебе мать говорит, – рыкнул громила.

Хосефа умоляюще взглянула на сына. Далмау сдался, подошел ближе и на этот раз сам ее обнял.

– Прости мне все беды, какие из-за меня произошли.

– Я тебя прощаю, Далмау.

– Пошел! Убирайся! – неистовствовал Анастази.

– Мне очень жаль, – сказал Далмау Эмме, проходя мимо нее к двери.

Ему бы хотелось с ней поговорить, объясниться, тоже попросить прощения, извиниться тысячу раз, но он заметил в этой отважной женщине, куда более закаленной жизнью, чем та девушка, которую он оставил несколько лет назад, недоверие, и, пожалуй, обиду: Эмма, в отличие от Хосефы, не могла ее в себе искоренить. Эмма держала дочку перед собой, как щит, словно та была смыслом ее жизни, ее светочем.

– Мы еще увидимся? – только и спросил Далмау.

– Я здесь живу, – сухо отозвалась Эмма.

– Но чтобы я не видел тебя в этом доме, – ввернул Анастази, – без денег, которые ты мне должен.

Далмау даже не взглянул на амбала, он глаз не сводил с Эммы, стараясь выведать, не теплятся ли еще чувства, когда-то соединявшие их.

Эмма оставалась холодна.

13

13

Вечером Эмма видела, как Хосефа улыбается, кроша хлеб: сухие крошки, остававшиеся в горсти, отправляла себе в рот, а остальное размачивала в молоке и кормила Хулию. Даже напевала при этом. Ужинали они поздно, после Анастази и его семейства, и надеялись, выходя на кухню, что уже развеялись или слились с уличной вонью и чадом, исходившим из домов, запахи еды, которую Ремеи готовила для своих. С наступлением темноты амбал выходил работать в какой-нибудь притон, где его нанимали вышибалой, или просто шел выпить; его супруга выскребала остатки ужина, если съедено было не все, собирала кастрюли и уходила, ничего не оставляя на кухне. Дикие их сыновья, насытившись, еще раньше выбегали на лестницу, на площадки, где орали во все горло, устраивали возню и беготню, пока не падали, обессиленные; иногда они возвращались домой, а иногда Анастази или кто-то из соседей находил их спящими в каком-нибудь углу.

Хосефа и Эмма ждали, пока Ремеи закроет дверь в свою спальню, потом садились за кухонный стол. Но по правде говоря, ароматы чужой еды никогда не исчезали полностью, а преследовали их, словно кошмар, даже в спальне, каждую ночь напоминая женщинам об их плачевном положении. Им не хватало денег. Вынужденная шить на руках, Хосефа не вырабатывала и десятой доли того, что выходило у нее на швейной машинке, а Эмме в республиканском центре по-прежнему платили три жалкие песеты в день. Она воровала еду в Братстве, сражалась за объедки, остававшиеся на тарелках клиентов. Помощь, которую в знак солидарности партия распространяла через ассоциации, вся уходила тем семьям, чьи кормильцы остались и вовсе без работы. Экономический кризис усугублялся; из-за новых технологий, внедряемых в производство, люди тысячами лишались работы; приток в Барселону деревенских жителей, неквалифицированной рабочей силы, резко снизил расценки – приезжие были готовы работать за мизерную плату; люди болели, даже умирали от голода. Хосефа и Эмма должны были сами полностью оплачивать квартиру на улице Бертрельянс; Анастази не вкладывал ни гроша, упирая на то, что у него и так по суду отобрали все его деньги, и женщины, пересчитывая монеты, которые день за днем выгадывали за счет еды и одежды, чтобы заплатить домовладельцу, дрожали от страха при одной мысли о том, что им, может быть, придется бродить по улицам с малышкой Хулией на руках. Когда набиралось двадцать пять песет, квартирная плата, они вздыхали с облегчением. «Еще один месяц», – думали они про себя. На остальные свои доходы они кое-как выживали: разбавленное, снятое молоко; увядшая зелень, лежалые овощи; черствый хлеб и мясо, явно несвежее, уж Эмму-то не обманешь; пару раз она просила помощи у дяди Себастьяна, и он достал ей приличного мяса по дешевой цене, скрепя сердце, поскольку запросто мог продать его подороже; кузина Роса помогала тайком от отца, но их семья тоже страдала от кризиса, и у них было больше ртов; к нищете прибавлялась неуверенность в завтрашнем дне: вдруг болезнь, или несчастный случай, или другая неожиданность; самое страшное – вдруг что-то случится с девочкой.