Священник, к которому обратилась Хосефа, оглядел ее с головы до ног, прежде чем ответить. Он не служил привратником, в его обязанности входило оказывать неотложную помощь больным. Так или иначе, он ответил женщине, хотя в церкви не видел ее ни разу.

– Преподобному Педро уже очень много лет. Он отошел от дел. Уже не принимает прихожанок, хотя не думаю, чтобы ты была из их числа.

– Преподобный Педро – мой друг, – отвечала Хосефа, дабы избежать разговора о вероисповедании.

– Вот не знал, что преподобный Педро…

– Пожалуйста, передайте ему, что пришла Хосефа Порт, мать… мать той девочки, которую преподобный уберег от извращенца. Он поймет.

Священник исполнил просьбу Хосефы и послал монашка с сообщением; преподобного Педро в церкви Святой Анны любили и уважали; клирик, пусть и настроенный скептически, не решился прогнать женщину: вдруг она и в самом деле дружила со стариком. «Ты найдешь его во дворе», – объявил он через несколько минут, когда монашек прибежал, запыхавшись.

Хосефа издали увидела старика: он стоял в глубине одной из галерей, опираясь на посох. Направилась к нему, раздумывая, хранить ли на лице торжественное выражение, какое она приняла, едва войдя в храм. В конце концов, в двух шагах от священника, которого она нашла куда более старым, чем помнилось, Хосефа улыбнулась.

– Преподобный, – поздоровалась она.

– Хосефа, – только и ответил тот.

Клирик предложил ей пройтись с ним вместе по галереям, окружающим прямоугольный двор. Растения, высаженные в грунт, и деревья, которых было немного в таком небольшом дворике, всего четыре или пять, почувствовав весну, распустились, расцвели на славу. Несколько минут они шли молча, пока преподобный Педро не произнес вслух то, что про себя подсчитывала Хосефа.

– Девять лет.

– Да, – подтвердила она.

Столько времени прошло с 7 июня 1896 года, праздника Тела Христова, когда в процессию, отправившуюся от церкви Санта-Мария дель Мар, бросили бомбу. Двенадцать человек были убиты, полсотни ранены. Вся жизнь Хосефы обрушилась после ареста Томаса и почти всех его товарищей-анархистов, которые могли бы помочь. Томасу-младшему было тогда шестнадцать лет, Далмау – четырнадцать, Монсеррат – двенадцать, а Хосефа осталась без денег, без друзей; посредники ей не давали работы, и соседи в большинстве своем обращались с ней как с преступницей. Детей это тоже коснулось. Далмау даже решил оставить учебу в Льотхе. Хосефа колебалась, но как раз тогда дон Мануэль взял его к себе на фабрику. Монсеррат тоже устроилась на текстильное предприятие, а Томас уже и так работал в скобяной мастерской. Однако настоящий заработок приносил только Томас, двоим другим платили как детям, исходя из того, что им полагается дополнять доходы родителей, а не содержать семью.