– Он сказал, что хотел бы переговорить с тобой. Выяснить отношения, – добавила Хосефа, будто прочитав ее мысли.

– Хосефа… – вскинулась Эмма: нужно было сразу расставить все по местам.

– Не беспокойся. Я сразу сказала ему, что лучше не надо. Он причинил тебе много зла, а ты не мать ему, чтобы простить без оглядки.

Эмма воочию увидела перед собой картину: мать и сын вместе, беседуют, помирившись.

– Если хотите, я уйду, чтобы он мог вернуться сюда, к вам… – начала она.

– Если ты заберешь от меня эту девочку, я умру. – Хосефа потискала Хулию, которая играла на кровати с лоскутком. – Нет, дочка, – решительно заявила она. – Далмау восстановится… я в это верю и желаю этого, но, что бы ему ни сулила судьба, его место уже не здесь.

Хосефа ненадолго умолкла. Эмма заменила ей семью, заняла место погибшей дочери, призналась она себе, поджимая губы, а Хулия… да что тут говорить? Далмау – мужчина, свободный, ничем не связанный; это он должен найти себе место где-нибудь еще. Нельзя допустить, чтобы Эмма и Хулия пострадали.

– В этом доме, – проговорила она вслух, следуя ходу своих мыслей, – следует остаться нам, чтобы как можно лучше заботиться о нашей чудесной малышке. Пусть Далмау помогает, это его долг; нам любая помощь понадобится, чтобы решить проблему Анастази. Просто ума не приложу, как от него избавиться… – Хосефа покачала головой, потом снова радостно засмеялась. – К тому же я не представляю, как бы я спала с Далмау в одной постели, – пошутила она.

«Мало чем поможет нам Далмау, ведь и ему самому предстоит жить на заработок простого каменщика», – подумала Эмма, но промолчала, чтобы не обескуражить Хосефу.

Ночью, после ужина, когда Хосефа уже размеренно дышала, повернувшись на бок, Эмма привстала, стараясь не разбудить ее. Ей самой не спалось, мысли сами собой перескакивали от Далмау к Хосефе, от наркотиков к обнаженной натуре, к Антонио, потом снова к Далмау, к их общим мечтам, к их любви… к Монсеррат… От этого можно сойти с ума! Кроме того, впереди маячила возможность; вопрос, действительно мучивший ее, вставал за каждой мыслью, каждым образом, которые не давали уснуть: не должна ли она простить? Признаваться в этом не хотелось. Убедив себя, что Далмау умер от морфина, Эмма изжила ненависть, похоронила обиды, помня только моменты счастья, но теперь, зная, что он жив, колебалась, возненавидеть ли его снова или простить окончательно. Встряхнула головой, чтобы избавиться от непрошеных мыслей.

– В тебе весь смысл моей жизни, – прошептала, склонившись над колыбелью, где спала Хулия.