Женщины смотрели друг дружке в глаза. Аплодисменты стихли, люди разговаривали стоя: банкет подходил к концу. Тручеро смеялся, бесстыдно лапал молодую блондинку, точно так же, как когда-то Эмму. Та увидела свое отражение в этой девочке, и ей стало противно.

– Не смотри на них, – посоветовала Энграсия. – Не стоит. Ты добилась, чего хотела: работы, оплаты. Без обид, – повторила она, – ладно? Мы должны помогать друг дружке.

Эмма задумчиво кивнула и пожала Энграсии руку.

Она работала, не жалея сил, как никто из ее товарищей. С Тручеро больше не имела дела, хотя Братство, располагавшееся возле университета, перебралось в Народный дом и они время от времени пересекались. Хосефа стала для Хулии настоящей бабушкой, заботилась о ней, отводила в садик и приводила домой. «Не шейте столько, – умоляла Эмма. – Нам троим хватает на жизнь того, что я зарабатываю. Занимайтесь девочкой: она вас обожает». Кроме того, участвовала, насколько могла, в борьбе рабочих и антиклерикальных выступлениях. В Барселоне продолжался кризис, разрушавший семьи, сеявший болезни и смерть среди бедняков. Безработица росла. В том же апреле, когда Леррус открыл с такой помпой Народный дом, город Сан-Франциско был почти полностью разрушен землетрясением. Когда появились новости о рухнувших зданиях, о вспыхнувших затем пожарах, нескончаемая очередь каменщиков и плотников выстроилась перед консульством Соединенных Штатов: все они собрались эмигрировать в поисках работы. 1 мая анархисты предложили провести всеобщую забастовку, требуя установить восьмичасовой рабочий день, который соблюдался не на всех предприятиях. «Если двое рабочих будут работать восемь часов вместо двенадцати, они создадут одно рабочее место для безработного товарища», – убеждали революционеры и готовили на этот день террористические акты. Но никакие доводы не действовали на рабочих, окруженных штрейкбрехерами, которые зарились на их места, и забастовка не состоялась, и не было ни одного покушения. Анархисты потерпели полный крах и подверглись политическому остракизму, даже худшему, чем после всеобщей забастовки 1902-го.

Оставалась борьба против Церкви. И «молодые варвары». И политические митинги, и прямое противостояние. Но Эмма заметила, что к ней стали относиться не так, как пару недель назад, когда бойцы приветствовали ее с восторгом, чуть ли не с благоговением. Теперь иные осмеливались флиртовать, старались оказаться поблизости, словно невзначай прикоснуться. Во время уличных стычек Эмма даже замечала, как чья-то рука скользит по ее ягодицам, как ее хватают то за руку, то за бедро под любым предлогом. На кухнях Народного дома – то же самое. Стоило внезапно оглянуться, как она ловила на себе полный похоти взгляд поваренка, официанта или повара, устремленный на ее грудь, бедра или ягодицы. Она одевалась как можно скромнее, но не могла скрыть своего созревшего для любви тела.