– Козлы! – заорала Эмма во всю силу легких.

Бешенство, с каким она изругала тех двоих, исчезло, стоило ей на пару шагов отойти от двери. Она с трудом сдерживала слезы. Тручеро предоставил ей это место и не отнял, когда променял ее на блондинку, но и помогать не собирался. Ни Эспедито, ни любой из тех, кто работал на кухне и портил ее готовку, не мог предоставить ей ничего, кроме той защиты, о которой говорили Дора и Энграсия. Но такая защита ей не нужна! Одно дело – отдаться ради определенной цели, чтобы обеспечить всем самым лучшим родную дочь, и совсем другое – стать подстилкой для мужчины, который ей ничего не дает и только угрожает лишить того, чего она добилась такой огромной ценой. Но Тручеро прав: ни Леррус, ни кто угодно из руководителей не смогут закрепить за ней это место, не считаясь с мнением Феликса, который только что ее уволил. Она шла по коридорам и в такт этим мыслям колотила кулаком в стену. Выйдя из Народного дома, притаилась у железнодорожных путей и стала ждать, когда начнет смеркаться и закроются кухни. Работники вышли оттуда, Эмма следовала за ними, пока они не разбрелись каждый в свою сторону.

– Ты ведь знаешь, что я не виновата, – выпалила она, перехватив Феликса, когда он шел уже один по старому кварталу.

Шеф-повар поджал губы, покачал головой и бессильно развел руками.

Несколько мгновений они глядели друг на друга. «Мне жаль, мне очень жаль», – без конца повторяла Эмма.

Феликс вздохнул:

– Единственное, чего я хочу, Эмма, это чтобы кухни работали. Моя семья от этого зависит; никто и ничто не заставит меня подвергнуть риску благоденствие моей семьи. Я знать не хочу, что происходит между вами, ваших обид и ваших чаяний. Это не мои проблемы. Ты понимаешь? – Повар пристально взглянул на нее. Эмма кивала не переставая, подбородок у нее дрожал, на глазах показались слезы. Феликс сжалился над ней. – Даю тебе еще один шанс, – сказал он. – Разруливай то, что должна разрулить, потому что этот шанс – последний.

Потом он пошел своей дорогой, и ночные звуки хлынули Эмме в уши, и она съежилась под черным беззвездным небом. Резкий порыв ветра, может быть просто морской бриз, обернулся ледяной крупой, которую бросил ей в лицо немилосердный город. Тогда она разрыдалась от беззащитности и одиночества, и дрожь объяла и дух ее, и тело, и заменила ей сон, который не пришел даже с рассветом.

16

16

Какое чудо!

Хосефа подошла, чтобы рассмотреть подробнее; Хулия, которой уже исполнилось три года, увязалась за ней, строя забавные рожицы. Далмау улыбнулся при виде такой детской непосредственности, заулыбались и донья Магдалена, квартирная хозяйка, и Грегория, милая девушка: ей еще не исполнилось и двадцати, и она работала вместе с Далмау в мозаичной мастерской Маральяно. Была она спокойная, тихая; длинными, ловкими пальцами укладывала самые мелкие кусочки смальты так тщательно, как не получалось ни у кого. К этим самым пальцам нежно прикасался Далмау, когда они сидели за столиком в кафе, гуляли по парку, держась за руки, или развлекались в каком-то другом месте, благо их в городе было не счесть.