– Я сражаюсь бок о бок с «молодыми варварами», – вдруг выпалила она. – Борюсь за партийное дело. Разгоняю манифестации и митинги, вступаю в схватки, рискуя собой. Я добилась хорошей должности. Так неужели, чтобы сохранить ее, я должна отдаваться другому придурку? Мне нужна эта работа, Энграсия. Моя дочь… Хосефа, ее бабушка… Нам больше не на что жить, – жаловалась она в тот момент, когда им пришла пора расставаться: Эмме идти на улицу Бертрельянс, Энграсии – к морю, на улицу Эскудельерс. – Все мужики – сволочи.

Энграсия задержалась. Эмма тоже.

– Не все. Есть добрые, но их меньше. Но сейчас, говорю тебе: ты – завидный трофей: красивая, привлекательная, молодая, одинокая… и, по слухам, нечто особенное в постели. Поварята, которые пялятся на тебя, не посмеют распускать руки, хоть и слюнки текут. Но есть другие мужчины, наглые, подлые; самцы, которым нужно показать свою власть. Мужчины! Такое впечатление, будто вселенная движется в такт оргазмам этих козлов, будто их сопенье, извержение их семени ей придает сил. Только подумай: девочки в этом городе начинают торговать собой с десяти лет. Таких сотни, если судить по тому, сколько их попадает в исправительные дома. – Женщина взмахнула рукой. – Мы все это знаем, это не секрет. Что за животные способны растлевать девочек, у которых даже грудь не выросла?

– Мужчины, – еле слышно прошептала Эмма в ночной темноте.

– Знаешь, сколько дел об изнасиловании рассматривалось в Барселоне за прошлый год? Мне рассказывал партийный юрист. Сколько, по-твоему?

– Понятия не имею. Каждый день кого-то насилуют.

– Одно! Одно дело об изнасиловании женщины. В таком городе, как Барселона, где девочки торгуют собой с десяти лет. Одно дело об изнасиловании! Такая наша доля, Эмма, ее для нас уготовили мужчины, которые распоряжаются нами и даже не дают нам права голоса. Одно-единственное дело! Подумай об этом хорошенько.

Дурные предчувствия Энграсии скоро сбылись. Другой повар первой категории, по имени Эспедито, толстый, потный, противный, воспользовался своим рангом и накинулся на Эмму, когда они остались вдвоем во дворе, примыкающем к кухне. Атаковал ее сзади, прижался пузом к спине, обхватил ручищами, стиснул груди. Эмма сопротивлялась. «Тихо, – твердил он, усиливая хватку, – угомонись… ну и бой-баба».

– Пусти меня, сукин сын!

Эмме было никак не вырваться из объятий толстяка. Оставалось кричать, звать на помощь. «Кто-то должен обратать тебя, дикарка, – гудел ей в ухо Эспедито, одной рукой тиская грудь, другой оглаживая живот. – Сделай мне все, что делала Тручеро, пока была его киской; все, что, говорят, ты делаешь лучше всех». Крик о помощи застрял в горле у Эммы. Она поняла, что здесь в ней видят только шлюху, возлюбленную Тручеро, воображаемую любовницу кучи фанфаронов. То же самое думают юные бойцы, раньше благоговевшие перед ней. Кто станет ей помогать? Повар уже сунул ей пальцы между ног, сопел, принимая колебания Эммы за готовность отдаться. «Вот это мне нравится. Так и должна себя вести мокрощелка», – шептал он, задирая ей юбку. Эмма чувствовала его позади. Из-за брюха его возбужденный пенис не доставал до ее ягодиц, но горячее, прерывистое дыхание обдавало затылок. Эмма недолго думала. Опустила голову пониже, для размаха, и резко подняла, со всей мочи, удесятеренной бушующим в ней гневом.