Далмау понимал, что религия была основной причиной, по которой идиллия никак не хотела воплощаться в жизнь. Вначале Грегория пыталась привлечь его к Церкви, но после третьего спора отступилась и только в таких ситуациях выказывала свою веру. Это напоминало Далмау Урсулу в первые дни, та тоже не разжимала губ, но разница была огромной: тогда Далмау стремился сломить сопротивление партнерши, а теперь, несмотря на неудовлетворенность в плане секса, был счастлив просто находиться рядом с этой спокойной девушкой, поглаживая ее длинные, тонкие пальцы, чувствуя ее поддержку, ее твердую веру в успех.

Он был уверен, что, если настаивать с лаской, с нежностью, можно одолеть предубеждения насчет греха, которым стращал с амвона и из исповедальни приходской священник церкви Сан-Микел, и Грегория не устоит. Ее дыхание учащалось и вздымалась грудь, когда Далмау обнимал ее за талию, или когда их тела случайно соприкасались больше, чем позволяли приличия, во время танцев или в переполненном трамвае, в толчее у входа в театр или на выходе оттуда. И все-таки Далмау, не желая причинить ей вред, не настаивал: она сама должна сделать первый шаг, чтобы потом не упрекать его, как получилось с Эммой.

Тем временем год, проведенный в мастерской Маральяно, позволил Далмау приобщиться к волшебной творческой силе великого Доменека и мастеров прикладных искусств; то же самое было и на строительстве дома Бальо с Гауди. Грегория дарила ему уравновешенность и безмятежность, которыми обладала в избытке; Дворец музыки насыщал его цветами, формами, отражениями, метафорами… Музыка еще не звучала там, разве что насвистывали и напевали каменщики и другие рабочие, а Далмау уже кружился в танце ощущений, бесконечно разнообразных, которые даже после работы искрами вспыхивали в его душе. Доменек предполагал открыть Дворец где-то через год, может чуть раньше. И работы по художественному оформлению шли полным ходом, в то время как простые каменщики уже почти завершили свой труд.

Архитектор вернулся к красному кирпичу старого образца, который использовал и на Всемирной выставке 1888 года, возрождая традицию через материал, типичный для Каталонии, для ее земли. И все же там, где не было кирпичной кладки, вольно струились фантазии в камне, керамике, стекле и металле. Далмау и его коллеги покрыли мозаикой колонны, выходящие на балкон, опоясывающий здание: для каждого ствола – свое сочетание цветов, геометрические и растительные формы; то же самое – три яруса колонн в концертном зале; а на каменных колоннах в вестибюле и на двух пролетах лестницы под сводчатыми потолками, у выложенных изразцами стен, – цветочные мотивы, столь же прихотливые.