– Список тех, кому надо надрать жопу. Увижу его на улице – и ему хана.

Он чмокает меня в щеку, а я смеюсь. Он может на меня злиться, может орать, я могу страшно его разочаровать – он все равно меня поддержит.

Двадцать девять

Двадцать девять

Утром в понедельник я стучу в дверь маминой спальни.

Я давно уже встала. Оделась, поела хлопьев, даже прибрала у себя. Джей так и не вышла.

Раз, другой – никакого ответа. Я стучу снова, громче, и сердце тоже стучит о ребра. Еще два раза – и из-за двери доносится слабое: «Чего?»

Я медленно приоткрываю дверь. Не пахнет. Да, странно входить к маме и принюхиваться, но я еще помню, чем воняло в ее комнате, когда ей было плохо. Тухлыми яйцами и горелой пластмассой. Так пах кокаин.

Комната скрыта тьмой: свет не горит, шторы наглухо закрыты. Но я различаю на кровати, под грудой белья, бугорок – маму.

– Просто решила попрощаться, – говорю я. – Скоро приедет школьный автобус.

– Иди сюда.

Я осторожно подхожу к кровати. Из-под одеяла высовывается голова Джей. Половина ее волос лежит под шелковым чепчиком. Он давно сполз набок, и Джей, похоже, было слишком на все плевать, чтобы его поправить. У нее красные опухшие глаза, на тумбочке и у подушки валяются скомканные салфетки.

Она поднимает руку и перебирает пальцами лохматые волосы у меня на лбу.

– Отрастают, скоро будем переплетать косы. Ты поела?

Я киваю.

– Тебе чего-нибудь принести?

– Не надо, но спасибо за заботу.

Мне столько всего нужно ей сказать, но я не знаю как. Как вообще говорят матери, что боятся снова ее потерять? Насколько это эгоистично – говорить: «Будь в порядке, я без тебя не справлюсь»?

Джей гладит меня по щеке.

– Все нормально.