Я кивнул:

— Можешь не беспокоиться по этому поводу. Живи, как жил.

— Благослови вас Бог, Александр Владимирович!

— Митрич, хватит уже мне руки целовать. Скажи лучше, Анастасия Георгиевна, получается, по поводу наследства в суд обратилась?

— То мне неведомо. Пред Рождеством заезжала она, да я спросить забыл. А до того последний раз два месяца назад наведывалась, говорила лишь: "Скоро, скоро", ну так она и в начале лета говорила — скоро. А когда? Того не знаю.

Ой мутит что-то тётка! Вряд ли у неё есть возможность наследство на себя и на сестру перевести, поэтому и в суд не идёт. Скорее всего, она время тянет, стараясь выдоить денег с аренды дома по максимуму, до моего возможного возвращения.

— Подожди. Ты сказал, она весной о моей смерти рассказала?

— Да. Якобы прошлой зимой с вами несчастье приключилось.

Та-ак! Значит, по её словам, я копыта откинул не сразу после смерти старшего Патрушева, а почти через год. Ха, такое можно было только выдумать. Да и деньги она не один год, а почти два не посылала. Ну точно, кинуть меня собирается. Воспользовалась тем, что я о себе не напоминал. А, собственно, как я мог о себе напомнить? Да никак. Я о родственниках всего неделю назад узнал, от Путилова.

— Ладно, с этим ясно. А как вторая тётушка поживает?

— Да, слава богу, на достаток жаловаться у неё повода нет, но видит она совсем уж плохо, людей по голосу узнаёт. В Петербург лет пять не казалась, всё в усадьбе проживает. А с детками её дела ладно идут. Учатся уже.

— Общаетесь как?

— Так через Анастасию Георгиевну и Федота. Он, почитай, каждую вторую субботу наезжает.

— Что за Федот?

— Так с усадьбы вашей конюх. В город по делам приезжает да продукты мне изредка завозит. Вы его помнить должны — белобрысый такой, кудрявый, лицом красный. При папеньке вашем покойном служил.

— А-а, да. Припоминаю.

Мама мия! В усадьбе мне, похоже, придётся ещё один экзамен выдержать — на знание родственников и слуг. О, кстати!

— А как там остальные домочадцы поживают?