— Доброго вам здоровьичка, Николай Иванович! Какими судьбами к нам пожаловали?

После на меня взглянул, на секунду замер и часто-часто креститься стал, приговаривая:

— Свят, свят, свят! Спаси и сохрани. Спаси и сохрани.

— Что, Митрич, хозяина признал? Чего ж тогда отмахиваешься от него, как от привидения?

Путилов удивлённо рассматривал управляющего, а тот кинул взгляд на него, потом опять на меня, сделал два неуверенных шага в мою сторону и рухнул передо мной на колени, продолжая креститься:

— Александр Владимирович! Родненький! Да неужто Господь смилостивился?

Вид седого, приличного на вид мужика, стоящего на коленях прямо в луже подтаявшего снега, так покоробил, что я немедля кинулся его поднимать. Блин, пытаюсь поднять, а он мне руки целует и плачет. Только когда Николай Иванович пришёл мне на помощь, мы смогли его на ноги поставить. А в чём причина такой встречи, прояснилось уже в ходе беседы в доме.

Оказалось, одна из моих тёток утверждает, что я погиб вслед за отцом, и вроде бы в подтверждение этого даже бумага из Канска приходила, но она её куда-то затеряла. Вот такая вот незадача. На смерть старшего Патрушева официальная бумага имеется, а моя пропала. Поэтому, кстати, и деньги мне не шлются, и письма не пишутся (тётка говорит, писала несколько раз в Канск, выясняя, где я захоронен, но получала лишь отписки чиновников).

Интересная картинка вырисовывается. Канский городничий нас с Софой уверял, что о смерти младшего Патрушева никто не знает и знать не может. А если учесть, что всеми деньгами с аренды дома распоряжается именно эта тётка — Анастасия Георгиевна, то создаётся ощущение, что меня хотят банально кинуть.

— Александр Владимирович, как ваш папенька повелел, всё собранное с постояльцев, за вычетом расходов по дому и налога, я отдавал под роспись Анастасии Георгиевне. Вот истинный крест, всё до копеечки отдавал! — Митрич перекрестился. — Она брала, благодарила и до моего хозяйства касательства не имела. Но с весны, после скорбных известий о вас, и в руководство домом стала вмешиваться, обосновывая это сменой владельца. Ведь с вашей кончиной, прости Господи, — тут он опять перекрестился, — дом отошёл бы ей и второй вашей тётушке, Ксении Георгиевне.

— О каком вмешательстве идёт речь?

— Кое-кого из жильцов она сменила на людей, надо признать, ненадёжных. Боюсь, полиция придираться станет. Арендную плату подняла безмерно, люди жалуются. Комнаты, где находилась лаборатория Владимира Георгиевича, папеньки вашего, — царство ему небесное! — он ещё раз перекрестился, — внаём сдала. Оборудование, там стоявшее, продать хотела, но я не дал, до решения суда пусть в доме остаётся. Всё, что было, на чердак снесено. Нынче же она уже и меня в подвал отселить решила, как дворника какого-нибудь, а квартиру, что мне Владимир Георгиевич в жильё дал, хочет сдать. Александр Владимирович, вы уж скажите ей, что невместно управляющему в подвальной-то сырости жить. Не по чину. Квартира мне дана до тех пор, сколь служить смогу.