Именно оно предопределяло особенности вышеуказанных методов первоначального накопления капитала. Так, колониальная система, базировавшаяся на чрезмерной жестокости и насильственной христианизации местного (туземного) населения, способствовала форсированному росту торговли и судоходства, концентрации и централизации капитала. Входившие в ее состав различные колонии обеспечивали рынок сбыта товаров, произведенных быстро развивавшимися мануфактурами, а монопольное обладание этим рынком служило источником ускоренного накопления капитала. Этому способствовал и мощный приток сокровищ в метрополию, добытых за пределами Европы посредством прямого насилия: грабежа, порабощения туземцев, убийств и т. п.

Если в настоящее время промышленная гегемония (преобладание) влечет за собой торговую гегемонию, то, напротив, в собственно мануфактурный период последняя обеспечивала первую. «Отсюда решающая роль, которую в то время играла колониальная система. Это был тот «неведомый бог», который взошел на алтарь наряду со старыми божествами Европы и в один прекрасный день одним махом всех их выбросил вон. Колониальная система провозгласила наживу последней и единственной целью человечества»[1067].

Эта система обусловила, в свою очередь, появление другой системы – общественного кредита, т. е. государственных долгов. Ее зачатки возникли в итальянских городах Генуе и Венеции еще в Средние века. Распространясь по всей Европе в течение мануфактурного периода, она утвердилась прежде всего в Голландии. Государственный долг, т. е. отчуждение государства как субъекта кредитно-денежных отношений – все равно: деспотического, конституционного или республиканского, – оказывает существенное влияние на капиталистическую эру. Ибо «единственная часть так называемого национального богатства, которая действительно находится в общем владении современных народов, это – их государственные долги. Вполне последовательная поэтому современная доктрина, что народ тем богаче, чем больше его задолжность. Государственный кредит становится символом веры капитала. И с возникновением государственной задолжности смертным грехом, за который нет прощения, становится уже не хула на духа святого, а нарушение доверия к государственному долгу»[1068].

Более того, «государственный долг делается одним из самых сильных рычагов первоначального накопления. Словно прикосновением волшебной палочки он наделяет непроизводительные деньги производительной силой и превращает их таким образом в капитал, устраняя всякую надобность подвергать их опасности и затруднениям, неразрывно связанным с помещением денег в промышленность и даже с ростовщическими операциями. Государственные кредиторы в действительности не дают ничего, так как ссуженные ими суммы превращаются в государственные долговые свидетельства, легко обращающиеся, функционирующие в их руках совершенно так же, как и наличные деньги. Но кроме созданного таким образом класса праздных рантье и импровизированного богатства финансистов, выступающих посредниками между правительством и нацией, кроме откупщиков налогов, купцов и частных фабрикантов, в руки которых попадает добрая доля всякого государственного займа в качестве капитала, свалившегося с неба, государственный долг создал акционерные общества, торговлю всякого рода ценными бумагами, ажиотаж, одним словом – биржевую игру и современную банкократию»[1069].