Бат-Шева явно удивилась, что Хелен подошла к ним, но, даже если ее это и рассердило, виду она не подала.

– А вы со всем вашим семейством. Наверное, это чудесно, – произнесла Бат-Шева.

В ее голосе слышалась тоска, и Хелен вдруг сообразила, что у Бат-Шевы никогда не будет всего того, что сама она принимала как должное, никогда не будет большой семьи из теток, дядей и кузенов с кузинами, которых она сможет созвать на праздники и по другим радостным поводам. Хелен стало очень жаль Бат-Шеву, и она поняла, почему ей было так важно подружиться с девочками.

– Почему бы вам не присоединиться к нам? Мы взяли с собой целый большой обед, и Аяла сможет поиграть с моими внуками. Будет весело, что скажете? – предложила Хелен.

Бат-Шева начала было отнекиваться, что им, мол, и вдвоем хорошо, но Хелен не желала слушать.

– Я даже приготовила специальные бейглы на Песах. Готова поспорить, вы таких не пробовали.

Помогая Бат-Шеве с Аялой собрать вещи, Хелен кое-что поняла. Ей стало ясно, что за смутное чувство мучило ее последние недели. Впервые в жизни она взглянула на себя со стороны, и увиденное ей совсем не понравилось: это была женщина, которая всегда шла следом за толпой, которая никогда не думала своей головой. Всю жизнь она выдавала чужие мнения за свои.

Когда она вернулась домой, телефон уже звонил. Хелен сняла трубку и услышала миссис Леви, тараторившую бог знает что. Больше она не могла это выносить. Хелен стало противно перемалывать одно и то же, обсуждать, кто какую ерунду выдал за последние полчаса. Она извинилась и прервала разговор, мечтая о чем-то большем и важном.

Несмотря на эти происшествия, праздник шел своим чередом – суматошная смена трапез, сна и служб в синагоге. Восемь дней мы только этим и были заняты и к концу уже так наелись и напились, что едва могли ходить. Когда Песах закончился, мы убрали специальную посуду и попытались ощутить прилив новой жизни. В городе распускались бело-розовые магнолии, на наших лужайках набухали кусты азалии. Мы сдвинули зимние рамы, распахнули сетчатые двери и выползли на веранды, надеясь, что наши жизни снова войдут в привычную колею.

Следующие семь недель были мостом, соединяющим Песах и Шавуот. В Песах мы вышли из Египта, в Шавуот мы получили Тору на горе Синай. За время между ними рабы превратились в народ, готовый встретить своего Бога. Во времена Храма все семь недель совершались приношения омера. Позднее ученики рабби Акивы стали умирать в эти дни – вспыхнула эпидемия, губившая их за то, что не выказывали друг другу уважения, что не любили ближних, как самих себя.