В первый день Песаха мы увидели Бат-Шеву в синагоге. Они с Аялой пришли рано и уже сидели на своих местах в первом ряду. Мы попробовали сделать вид, что не заметили их, ведь наши родственники из других городов заняли все обычно пустующие места. Но Бат-Шева не потрудилась сделать вид, что не видит нас. Мы привыкли видеть ее печальной, но сегодня все было иначе. Она явно была зла. Она больше не искала в наших глазах понимания. Она оставила эти попытки и теперь, завидя нас, крепче стиснула зубы и одарила нас взглядом, ясно говорившим, что она чувствует себя преданной.

И все же в воздухе ощущался дух праздника. Мы оделись во все новое специально для Песаха и впервые вышли в соломенных шляпах – приятный переход после темной шерсти долгой зимой. Наши дочери тоже были в новых нарядах, самые младшие – в белых пасхальных шляпках с розовыми и нежно-голубыми лентами, которые продавались вместе с платьями. Мы не считали, что в этом есть что-то предосудительное, мы предпочитали думать, что это шляпки для Песаха.

Во время кидуша мы понемногу угощались специальным кошерным печеньем и здоровались с гостями друг друга, приветствуя всех дома, в Мемфисе. Миссис Леви, окруженная своим семейством, наслаждалась тем, что все они сейчас дома, там, где им и положено быть. Она была занята только ими и в последние пару дней совсем позабыла о Бат-Шеве. Она подумывала, как там Аяла, но со всеми этими внуками, приехавшими к ней на неделю, у нее не оставалось эмоциональных ресурсов на кого-то еще.

Бат-Шева с Аялой стояли с краю в полном одиночестве. В каком-то смысле это походило на их первый шабат, когда мы еще не были знакомы. Но, заприметив миссис Леви, Аяла ринулась к ней. Миссис Леви опешила от неожиданности, но обняла ее, не желая обидеть бедное дитя: Аяла ведь, само собой, не понимала, что происходит. Все это время Бат-Шева радовалась тому, что миссис Леви принимает участие в Аяле, но теперь она заметно напряглась, когда увидела миссис Леви, обнимающую ее дочь. Миссис Леви решила не обращать внимания на Бат-Шеву и продолжила беседу с Аялой.

– Как твой Песах, золотце? – спросила она.

– Хорошо, – ответила Аяла.

– Ты должна зайти на неделе и отведать макарони, которые я купила. Ты давно меня не навещала.

Это было уже слишком: Бат-Шеве лишний раз напомнили, что она никогда не сможет влиться в здешнюю жизнь, как это удалось Аяле. Бат-Шева подошла к ним.

– Идем, Аяла, нам пора домой, – сказала она.

Миссис Леви отпустила Аялу, и та в смущении подняла глаза на мать. От этого зрелища у миссис Леви в груди заклокотала ярость и осела где-то поближе к изжоге, мучившей ее с самого утра после обильных порций мацы и виноградного сока накануне вечером. Аяла могла бы быть как любая из нас здесь. Она могла бы стать милой ортодоксальной девушкой, если бы только ей дали такой шанс. Почему она должна прожить изгоем только потому, что им была ее мать? Миссис Леви беспокоило, что злость Бат-Шевы передастся Аяле и девочка вырастет с мыслью, что ей здесь не место, да и в любой другой подобной общине тоже.