По-честному, Борьку тоже так просто из башки не выкинешь: в отличие от других товарищев, с кем довелось делить ложе, он был свой в доску. Трусы в полоску. Может, если б не Роза-разлучница, жили бы они с Бориской долго и счастливо и умерли в один день. Два сапога — пара! Но свекруху она давно простила: фиг справишься с этой полоумной еврейской любовью к своим чадам. А сейчас даже кажется, — видать, у инвалидки очень крупный сдвиг по фазе, — войди Роза в палату, жутко обрадовалась бы бабке. Про Цилю и говорить нечего. Ведь все кругом — встречные-поперечные, а они вроде как свои. Пожалели бы, родимые, покудахтали, посочувствовали. Принесли бы фаршированной рыбки… с Розиными волосами… Да хоть бы и с волосами! Но нет уже на свете ни Розы, ни Цили.

Эх, с этой чертовой капельницей и слезы не утрешь! Короче, Таньке — наше отдельное комсомольское спасибо.

Небо за окном серенькое, будто детская кроличья шубка. Мамуля была не далека от истины: младшая дочь у нее кукушка. Правда, мама и не знала всей подноготной их с Борькой «счастливой» семейной жизни — бешеное самолюбие не позволяло признаться ей в своих ошибках и поражениях. Да девушка лучше б сдохла, чем смирилась с мыслью, что кто-нибудь, пусть даже свои, близкие, считают ее неудачницей! Еще чего? Это вы бросьте, ребята! У Женьки все всегда тип-топ… Пофигизм — удобненькая по жизни маска. А может, это никакая и не маска? Может, она и есть самая настоящая пофигистка? По-честному, не особо-то она убивалась, когда увозили Илюшку, хотя расставалась с ним навсегда. Это ведь сейчас Нью-Йорк — вот он, рядом, всего-то восемь часов лететь. Не дальше Колымы или Туруханского края, где пол-России перебывало. А тогда эмигрировал на Запад — все, с концами!

Ну не было у нее никакого сумасшедшего материнского инстинкта! Что поделаешь, если она такой родилась? Природа схалтурила — наваляла бабу вместо мужика. Ох, не повезло! Мужикам ведь все дозволено — рога «любимым» наставлять, разводиться по десять раз, бросать опостылевших жен, маленьких детей. Никто их за это не предаст анафеме, никто не зашушукает за их спиной: представляешь, какая сволочь, бросил своего ребенка! Мужички — птички вольные. Вот и она по молодости жаждала воли. Вырвалась из Розиных лап и расцвела махровым цветом. Ренессанс!

Раз, два — и выбилась в ведущие инженеры. Поступила в заочную аспирантуру, без напряга сдала кандидатские. Снова занялась шахматишками. Да мало ли приятственных занятий найдется для раскрепощенной женщины? Классное времечко было, золотая пора! Родители живы-здоровы, полная свобода, от денег карман оттопыривается — купить-то нечего, один тыквенный сок в трехлитровых банках. Настроение у всех отличное, критическое — перестройка, и пока еще без антиалкогольной заморочки. На работе каждую неделю чего-нибудь отмечали, праздновали. Травили в курилке анекдоты про Михал Сергеича, а по вторникам, когда привозили продовольственные заказы, никто вообще ни хрена не делал: с утра толпились на первом этаже, у буфета, потом растаскивали по этажам, по отделам ящики с тушенкой, взвешивали дохлых кур на безмене — не дай бог, кому лишние перья достанутся! Раза два в неделю торчала удалая молодежь в Бирюлеве, на овощегноилище. Веселуха! Перекидывали дипломированные специалисты с места на место гнилую капусту, жрали грязную морковь, крысами не доеденную, и поддавали по чуть-чуть, чтоб не околеть от холода.