— К счастью, нет.

Пораженная столь мрачным ответом, Инуся в недоумении замерла и, наконец-то сообразив, что есть темы поважнее изменений в архитектурном облике Москвы, подалась вперед, так что одни колени в джинсах коснулись других.

— Дружочек, ты словно сердишься на меня?

— Да, сержусь! Почему ты не рассказала мне про Лариску? Думаешь, мне не обидно было узнать обо всем от Жеки? Выходит, Жека тебе ближе, чем я?

Решив, что ее маленькая, несмышленая Танюшка сейчас расплачется, мама спешно извлекла из сумки белоснежный платочек с кружевом и тоном ласковой няни попыталась внушить «капризному ребенку», что в поезде неловко обсуждать подобные вопросы.

— Нет, будем обсуждать! Именно здесь! Дома вмешается Жека, а ты отлично знаешь, что у нее все мужчины — сволочи, заразы и паразиты. Я не желаю слышать такое о папе!

— Тише, тише! — Хотя подслушивать было некому, деликатная Инуся десять раз оглянулась, прежде чем придвинуться еще ближе и зашептать: — Я плохо представляю себе, что мы с тобой могли бы перемывать папе косточки.

— Но с Жекой же ты перемывала!

— Конечно, нет, что ты! Жека догадалась сама. На поминках. Заметила, какими влюбленными глазами смотрит на папу Лариса Геннадьевна, и велела мне срочно гнать ее в шею. Пока не поздно. Но уже давным-давно было поздно! — Инуся печально вздохнула, и стало понятно, что весь ее мажор — напускной: она просто-напросто не хотела волновать любимую дочь. И совершенно напрасно!

— Мам, я не понимаю, как папа мог променять тебя на эту дуру Лариску?

— Давай, дружочек, договоримся называть ее Ларисой Геннадьевной. Не будем уподобляться простонародью, тем более, в сущности, она неплохая женщина. Глуповата, конечно, есть грех. Зато весьма восторженная особа. Постоянно восхищается папой, а я уже давно не восхищаюсь… словом, я сама во всем виновата.

Своим неизбывным, несокрушимым, интеллигентским комплексом вины перед всем миром Инуся кого угодно могла довести до белого каления. Она еще и виновата! Во всем виновата Лариска, вот кто! Однако высказаться по поводу изощренного коварства Лариски, которая втерлась в дом, поздравляла маму со всеми праздниками, припералась с цветами и конфетами, без конца звонила, «волнуясь» о здоровье Бабверы — ночей не спала, бедняжка! — для того, чтобы обаять и увести папу, не удалось: Инуся уже не слушала. Полный сострадания взгляд был прикован к ввалившимся в вагон «несчастненьким» нищим: загорелому дядьке с кепкой для сбора подаяний и увесистой тетке с чумазым ребенком на руках. Мальчишка лет четырех, кстати, уже вполне бы мог топать самостоятельно.