— Люди добрые! Помогите, кто сколько может! Сами мы люди неместные…

Рассказ о несчастной доле на чужбине, утерянных документах и необходимости срочного хирургического вмешательства повис в воздухе. Компания грибников с азартом резалась в карты, работяги и старухи-дачницы продолжали спокойненько дремать. Не осталась равнодушной к чужому «горю» лишь Инуся: суетливо, будто боялась опоздать со своим вспомоществованием, она вытащила из сумки с потрепанным ремешком столь же древний кошелек, а из него — десять рублей.

— Мам, прекрати! Просто смешно — они в сто раз богаче тебя!

— От хорошей жизни, Танюша, по вагонам не ходят. Мы же с тобой не пойдем?

— Не пойдем, потому что у нас есть совесть, а у них — нет! Как им не стыдно собирать деньги в электричке, где ездят нищие пенсионеры и учительницы вроде тебя?! Шли бы клянчить куда-нибудь к казино!

— Тс-с-с! Что ты так разбушевалась? У них же больной ребенок. Ты слышала, какой страшный диагноз?

— Слышала! И не единожды. Эти жулики года два, не меньше, пасутся на нашем маршруте. Как говорится, за время пути младенец успел подрасти. Мам, больных детей годами не таскают по электричкам!

Толку никакого! Сердобольная Инуся не успокоилась до тех пор, пока не избавилась от своей десятки. Пусть мысли отвернувшейся к окну дочери были чересчур злыми, но она не желала понимать такой доброты! Доброта должна быть во благо, причем во благо хороших людей, а не каких-то пройдох, циничных настолько, что они не боятся выдумывать смертельные болезни своему мальчишке, или бездарных аспиранток, стремящихся любой ценой доказать окружающим свою значимость. Жека правильно сказала: надо было гнать в шею эту так называемую Ларису Геннадьевну! Нет, добренькая Инуся принимала ее у себя и поила чаем. И допоилась!

Электричка поползла еле-еле. От созерцания бетонного забора с торчащей ржавой арматурой и омерзительными граффити замутило. Поблуждавший по вагону взгляд с неизбежностью вернулся к Инусе. Кошмар! В глазах, беспомощно устремленных на злющую дочь, дрожали слезинки.

— Ой, мам, прости меня, пожалуйста!

— Ничего, ничего, я не обижаюсь, я понимаю, как тебе тяжело. — Смахнув слезы, Инуся опустила голову и сложила на коленях руки, определенно решившись на исповедь, но тонкие пальцы с перламутровым маникюром так нервно затеребили носовой платок, что желание знать подробности показалось постыдной прихотью безжалостной девчонки.

— Инусь, не надо! Мне неинтересно, честное слово!

— Нет, я все же должна объяснить тебе… в чем моя вина. Чтобы ты зря не сердилась на папу. Ты уже взрослая, и теперь я… Видишь ли, наверное, я недостаточно любила папу. Я… как бы лучше сказать?.. в общем, романтическая сторона любви всегда была для меня более привлекательной, чем… — Инуся запнулась, и ее щеки запылали.