Мне очень хотелось предаться глубокому разочарованию, душевным терзаниям, беспредельному удивлению от пронзившей меня внезапно и беспощадно стрелы Амура, и я отошла подальше от людских голосов, треска генератора и электрических огней и собралась излить свое негодование в пустоту. Но вне шатра вовсе не оказалось пустоты, а обнаружилась вековая, плотная и очень насыщенная тишь.

Яркие звезды раскинулись на небесном куполе, а некоторые из них медленно и грациозно падали, похожие на спутники. Ночь была холодной, но в толстом свитере я не ощущала холода, а только приятное дуновение сухого ветра на лице. И ветер этот шептал старинные слова на незнакомом языке, который я почти понимала. То был язык моих предков.

Нет, глупости. То был язык первой любви. Которая всегда приходит внезапно, неожиданно, вдруг и непонятно, с какого перепугу. Как кирпич на голову. Как песня, которую слушала фоном сто пятьдесят раз по радио, за уроками, за едой, за мытьем посуды, за чисткой зубов по утрам – и в один прекрасный день услышала. То есть не прекрасный, а обычный день. Один из ста пятидесяти, и нечего тут романтизировать. А потом еще сто пятьдесят дней подряд ломаешь голову: где же были мои уши раньше? И так проходит год.

Я развернулась, чтобы возвратиться в шатер, и наткнулась на Натана.

Я даже не удивилась. Я хотела ему сказать, что он придурок, и что зачем он оказывает Алене и мне одновременно знаки внимания, и что я не понимаю, когда он прикалывается, а когда – серьезный, то есть серьезным он не бывает никогда, только на уроках у Милены, и что я вовсе не собиралась в него влюбляться, он совершенно неподходящий кандидат, и не мой типаж, и вообще он урод жизни, и ничего красивого в нем нет, и ничего складного, и ничего величественного, и это скоро пройдет, это просто у меня наваждение такое, потому что я начиталась Анаис Нин и потому что все должны быть влюблены в пятнадцать лет хоть в кого-то, хоть в первого попавшегося, это такой закон природы.

Но я ничего такого не сказала. Я сказала:

– Фриденсрайх фон Таузендвассер.

А Натан сказал:

– Вы ошиблись, сударыня. Натан Давидович Вакшток, к вашим услугам.

Поклонился и поцеловал мне руку.

Глава 26 Первый

Глава 26

Первый

Мы взгромоздились на огромный валун, нависший над опасным ущельем, свесили ноги и уставились в пустыню. Слава богу, что было темно, потому что мы все еще держались за руки. Темно – если не считать звезд и половинку лунного сыра.

А что делать дальше, я понятия не имела, как не имела понятия, о чем и как разговаривать с Натаном, явно переступившим черту приятельства, если темы для разговора не касались сплетен о старших, о членах группы, израильского общества или книжек. Но поскольку язык у Натана был подвешен намного лучше, чем у меня, я решила передать ему ответственность за дальнейший диалог, и спросила: