И я открыла было рот, чтобы прервать наши отношения, выпустив с такими усилиями наконец пойманный язычок молнии, но Натан меня опередил:

– Так кто же таков этот Фридрих фон Вассерман?

Я вздрогнула от неожиданности, повернулась, а Натан Давидович опять широко и знакомо улыбался, а зубы у него были крупные, белые и очень веселые, на щеках – ямочки, и тут я поняла, что у него совсем другое лицо, когда он улыбается. У меня аж все внутри потеплело, потому что у меня внутри было гораздо полнее, чем снаружи.

– Ты козел. – Я стукнула его по плечу. – Не Фридрих, а Фриденсрайх. Фриденсрайх фон Таузендвассер.

Я тоже невольно заулыбалась до самых ушей, а может, и шире.

– Это из какой книги? Погоди, не подсказывай. Сам вспомню. Цвейг, что ли?

– Не Цвейг.

– Фейхтвангер?

– Не-а.

– О, Ремарк! Точно.

– Да не Ремарк, – возразила я, хоть в каком-то смысле Натан был прав во всех своих предположениях.

– Достоевский?

– Сам ты Достоевский!

– Сдаюсь, – признал Натан свое поражение. – Не помню я такого персонажа.

– Ясное дело, не помнишь, – загадочно улыбнулась я. – Я сама его выдумала.

– Уалла! – сказал Натан, а это восклицание на иврите означало “серьезно?”, или “не может быть!”, или “да ну, ты гонишь!”, или “как интересно!”, или “однако!”. Все зависело от интонации и контекста. А вообще слово было арабским.

– Уалла, – подтвердила я.

– Давай рассказывай. – Натан выпустил наконец мою руку, повернулся ко мне всем телом и скрестил ноги по-турецки.

– Что тебе рассказывать?

– Про книгу, которую ты сочиняешь.