Тенгиз осекся. Мне показалось, из него выкачали все силы. От телебашни ничего не осталось, теперь башня была Пизанской. И еще почему-то показалось, что он говорил не о Владе, а о себе, и опять сделалось страшно. Неужели мысли о самоубийстве приходили в голову каждому? Вот мне никогда не приходили, честное слово, только как фигура речи…

И тут в Клуб ни к селу ни к городу вошла психолог Маша, подошла к Тенгизу и сказала на ухо пару слов.

– Да ради бога. – Тенгиз резко встал, приволок свой стул к середине комнаты, и Маша на него уселась.

Сам он отошел в угол, прислонился к стене, сложил руки на груди и стал делать вид, что его больше не касается то, что здесь происходит. Маша на него взглянула с оттенком укоризны.

Присутствие Маши в общежитии было настолько неорганичным и выдранным из контекста, как если бы, допустим, ванэйковскую Мадонну бессовестно вырезали из интима с канцлером и переклеили в рембрандтовскую толпу “Ночного дозора”. И это вовсе не значит, что Маша хоть каким-то образом напоминала бургундскую Мадонну, ни в коем разе, напротив: в отличие от последней, Маша выглядела уставшей, потрепанной и встревоженной, но все уставились на нее с удивлением.

Мне нехотя пришлось признать, что некоторые члены группы с ней знакомы, а некоторые нет. Оба этих варианта мне не понравились. Есть люди, чье место в ограниченных пространствах, черту которых они не вправе переходить.

– Влада умерла?! – вскричала вдруг Сельвира, вероятно решив, что присутствие чужого человека не предвещает ничего хорошего.

– Нет, нет, что ты, я пока… Я не знаю… – заметно дрожащим голосом обратилась моя поруганная Маша к группе. – Нет, я не поэтому… Меня зовут Маша, я психолог. Семен Соломонович попросил меня провести с вами беседу насчет происш… насчет… Насчет… поступка Влады Велецкой. Я понимаю, что для вас это сильное потрясение. Наверное, было бы лучше и привычнее, если бы вас навестил Виталий, но он не мог к вам приехать, потому что занят. Так что я с вами, чтобы об этом… поговорить.

Многие закатили глаза, некоторые посмотрели на Тенгиза, а я все пыталась вычислить, кто еще ходит к Маше и мне не доложил.

– Мы уже обо всем поговорили, – снова возник Миша из Чебоксар. – Сколько можно трындеть об одном и том же?

На самом деле “об этом” кроме Юры никто ни слова не сказал.

– Миша прав, – раздался недовольный голос из-за угла. – Мы уже успели о многом поговорить. Я прочел им письмо, которое Влада оставила.

Машины выразительные глаза полезли на ее не менее выразительный лоб. Вероятно, она хотела сказать: “Ты что, поехал мозгами?”, но удержалась от комментария.