Я помню улыбающееся небо, яркие насыщенные краски, сухой прозрачный горный воздух, постоянный гул кондиционеров и пчел, Фридочкины торты и удушливые объятия – “Девулечки, что вы как сонные мухи? Накрываем стол живенько!”. Машу в потертом кресле, поджавшую под себя ноги: “Я слышу, что тебе грустно, но это ведь лучше, чем страшно”, – и тиканье настольных часов; стремительно проносящееся и растянутое до бесконечности время.

Разговоры по душам после отбоя в темноте, когда глаза уже спят; таинственный шепот: “Я с ним переспала”. – “Я так и знала! И как?” – “А никак. Я не понимаю, почему все только об этом и говорят. Я ничего не почувствовала”.

“Дым сигарет с ментолом. Пьяный угар качает”, – в сотый раз врубил кто-то в мальчиковой комнате и восторженно рыдает над разбитой любовью.

“Не плачь, Алиса, ты стала взрослой”, – вразнобой поют девчонки.

Я помню неповоротливую святость белесых иерусалимских камней, тоску по морю. Экскурсию в старинный Яффский порт, почему-то похожий на Мальту. Оживленный, легкий и беспечный Тель-Авив, запруженные пляжи и многоэтажные гостиницы. ”Я буду жить в Тель-Авиве после школы, я уже решила, – заявляет Алена, прижавшись носом к автобусному окну. – Давай вместе снимать квартиру”.

Горячие губы и ласка Натана, постоянные ссоры и радость очередного перемирия. Фридмана в безупречно выглаженной светлой рубашке и до блеска начищенных туфлях. Его благородные седины, строгое лицо и речь без единой запинки. И один-единственный раз – хохот, даже дикий ржач.

Миша из Чебоксар, ковыряясь в ухе, слушает в Клубе “Любэ”.

Я помню смеющееся солнце, блестящее на лысине Тенгиза. Облако горького дыма. Тяжелый взгляд. Асседо благословенно… Последние капли детства.

Приморский бульвар – каштаны и платаны. Потемкинская лестница. Дюк. Я стою у пьедестала, а рядом – мой мадрих. Как он там оказался? Нет, такое невозможно. Бойся своих желаний. Это плохое воспоминание. А может, не воспоминание, а плод воображения? Сон? Как их различить? В Асседо все бывает, край морской не знает граней; все случается однажды – ночью поздней, утром ранним…

Семь принесенных жертв.

На самом деле все смотрели не на меня, а на Тенгиза.

– В натуре, – ответил мадрих. – И пусть это станет достоянием общественности.

Я усиленно пыталась понять, что с ним происходит, но на его лице по-прежнему отсутствовало хоть какое-нибудь вразумительное выражение.

Всем хотелось молчать и дальше, но Миша хотел иначе:

– А как она умерла?

Тенгиз сказал “теракт на поселениях, в восемьдесят девятом”, и больше ничего.