Не отрываясь от стены, Тенгиз передал записку сидевшей рядом Ренате из Вильнюса, а она отнесла ее Маше. Та пробежалась глазами по листу. Выражение ее лица несколько раз менялось, а брови взлетали все выше. На этот раз она не сдержалась.

– Элоим йишмор, – вырвалось у нее шепотом, что означало “Господи, помилуй!”.

Если бы у взглядов были магические силы, то взгляд, которым Маша одарила Тенгиза, низвергнул бы его в Аид и одновременно вернул бы ему утраченную дочку. Потом Маша посмотрела на меня, но я отвернулась. Она казалась мне чужой.

– Значит, вы ознакомились с содержимым письма вашей одногруппницы. Как вы считаете, правильно ли так поступать?

– Не ваше дело, – гаркнул Миша. – Кто вы такая вообще? Зачем она сюда пришла?

– Это психолог Маша, вам же объяснили, – сказал Тенгиз. – Она сюда пришла, чтобы вы ей рассказали, какие ощущения у вас вызывает попытка самоубийства вашей одногруппницы. Как вы это ощущаете внутри себя, что у вас это вызывает, какие мысли и ассоциации появляются у вас от слов “самоубийство”, “смерть”, “гибель” и из какого места…

– Тенгиз… – пробормотала Маша.

– Тенгиза здесь нет, – сказал Тенгиз.

Она совсем съежилась на стуле и уменьшилась в своих и так незначительных размерах. Мне стало ее невыносимо жаль. Я подумала о том, каково ей прийти в незнакомую сплоченную компанию и разговаривать о том, что натворила ее же пациентка.

– Что вы хотели у нас спросить? – решила я прийти ей на помощь.

Маша устроилась чуть поудобнее, насколько позволял стул, сидя на котором невозможно поджать под себя ноги.

– Я готова выслушать все ваши мысли… Должно быть… для вас было очень травматично… Прежде чем говорить, называйте, пожалуйста, свои имена.

– Ничего не травматично. Просто бред какой-то. Меня зовут Натан Давидович.

– Идиотизм. Меня зовут Алена. Да еще и письма мерзкие писать напоследок…

Тут Маша очнулась от спячки, забыла о том, что предлагала две реплики назад, и бросилась защищать свою пациентку.

– Попытка самоубийства является криком о помощи. Это действие, вызванное душевной болью и страданием, которые очень сложно высказать вслух. Когда у человека не остается никакого иного выхода… это единственное, что может…

– Я Юра Шульц, чистокровный еврей, если вдруг вы решите усомниться. Вы предлагаете использовать такой метод в моменты отчаяния?

– Нет, Юра, я вовсе не… Я предлагаю говорить о том, что вас… что вам… У кого-нибудь из вас когда-нибудь появлялись такие мысли?

– Я недавно пытался повеситься на баскетбольной сетке, но она порвалась.

– Спасибо, Леня, – строго сказала Маша – и спалилась.