Лучше бы я никогда сюда не возвращалась. Лучше бы я осталась вместе с Аннабеллой в дурдоме.

– Чтоб ты сдох, аминь, – сказала я.

Развернулась и пошла туда, где никто никогда не патрулировал: в сторону заброшенных сельскохозяйственных построек времен самых первых пионеров и сионистов, основателей проклятущей Деревни, похищающей детей из их семей; на противоположный конец мира, где не светили фонари, где отвесом обрывался холм, валялись старые железяки, и никому и в голову не приходило туда забредать.

Никому, кроме Тенгиза, лживого призрака этой трехгрошовой оперы.

В прохудившейся ограде между ржавыми прутьями зияла небольшая дыра. Ее прорубили чем-то острым и тяжелым, должно быть топором. Много усилий было потрачено на такой вандализм, не день и не два. Вероятно, люди, которые не приспособлены к свободе, тешатся мечтой о побеге исподтишка, воображая, что кто-то их останавливает, что они пленники не самих себя, а жестоких тюремщиков. Но это меня больше не интересовало, как не интересовало, куда ведет этот лаз. Тенгиз не смог бы протиснуться сквозь такой небольшой проем, но я могла, и протиснулась.

Крутой спуск терялся в темноте. Я побежала сквозь колючие кустарники, мусор и хлам неизвестно куда. Я оступалась не раз и не два, поскальзываясь на целлофановых пакетах, измятых пластиковых бутылках и на выпирающих корнях приземистых кустов. Однажды из-под моих ног с воем выскочило нечто живое и так же стремительно исчезло. Вероятно, шакал. По ночам в Деревне было слышно, как они стаями воют в низинах.

Холм стал более отлогим, а затем перестал быть холмом и слился с землей. Внизу оказался еще один забор – ограда монастыря. Я машинально прочла вывеску, но не запомнила, какому апостолу была обязана именем эта обитель, – то ли Павлу, то ли Симону. Вдали заныл муэдзин – последняя молитва из ежедневных пяти.

Я посмотрела на часы: ровно двадцать сорок три, как всегда.

Я обогнула ограду монастыря и оказалась на ярко освещенной улице. Местность была смутно знакомой. Минут двадцать до центра, двадцать до Рехавии, где жили старшие Трахтманы, двадцать до Нахлаот, где жили родичи Натана, двадцать пять до Немецкой колонии, полчаса до Старого города. Куда я, собственно, собралась? Денег у меня не было – кошелек я взять не догадалась. Ничего у меня не было, кроме отчаянного “назло”.

Это “назло” сводилось к мстительному желанию поставить на уши всю Деревню, которая занялась бы моими поисками. Не могу с уверенностью сказать, хотелось ли мне быть найденной. Скорее всего, что да, потому что ни один беглец, разве что бежит он из настоящей тюрьмы, не желает быть пропавшим насовсем. Но в тот момент об этом я не задумывалась. Я вообще ни о чем не задумывалась. Просто страстно хотелось, чтобы всех их уволили, разогнали, лишили родительских… то есть педагогических прав. Не было никаких сомнений, что они все знали. Тенгиз же звонил моим родителям. Уже в мой день рождения он все знал. И ничего мне не сказал.